Колонка Елены Черниковой
На
Рецензия на книгу, дипломную работу, диссертацию мирно жила в моей картине мира, пока студент не написал мне «обзор на фильмы месяца».
Я дёрнулась и говорю ему, что «обзор на» звучит неприлично. Даже «положить известно что на» — точнее. Честнее. Следует писать, говорить и думать об «обзоре чего-либо», что даже офтальмологически верно, но никакой аналогии с «рецензией на» здесь быть не может. А «положить глаз на девушку» — это из другой главы, хотя, конечно, тоже в некотором смысле обзор.
Заодно я произнесла пред студентом речь о стиле и связи его с происхождением человека, а также о социальной страте, которую этот человек представляет, со своей точки зрения, в данный момент или по рождению. Указала на предков, вовремя не давших автору хорошего наставления. Поведала студенту о книге К. И. Чуковского «Живой как жизнь», из которой опасная фамильно-генетически-орфографическая мысль впервые перешла в моё сознание в детстве моём и по сию пору живёт и работает. У Чуковского эта мысль выражена довольно солнечно, однако читателей из числа действительно осведомлённых обмануть сказочной бодростью его текста трудновато, особенно с учётом года издания: 1965. На излёте оттепели, конечно, и покрупнее были открытия, и пострашнее, дай бог всё успеть подумать, пока опять не запретили это делать.
А вообще мысль раскалённая: как в тексте отражаются кровь и грёзы индивидуума. Какие ошибки делает в речи либо на письме условный граф, а какие — условный лакей. Что сказала деточке условная бабушка, когда деточка впервые стянула из буфета конфетку. Что скажет недотёпа, уронивший на ногу кирпич (1. На свою, 2. На мою, 3. На твою)?
Как выявляет характер человека настойчивое его отношение к некоторым запятым? Есть ли у пишущего гражданина представление о частях речи — или он расставляет знаки интонационно в виду симпатии к тональным поворотам собственной мысли? (Эту мою нелюбовь к запятым после «ведь», «однако» и «то есть», принимаемым за вводные выражения упёртыми хорошистами, я объявляю чуть не в каждом из моих публицистических сочинений, но, похоже, придётся выступить ещё и в стихах или художественном фельетоне.)
В стране, где государственный язык — русский (объявлен государственным приоритетом и вменяется всем как объект пристального изучения), хорошо бы познать сей объект не по наличным уродствам, а по более или менее канону. За текущее положение языка как достойное фиксации выступают (и то звонЯт, то звОнят, проказники) обычно лингвисты прогрессивные, с непонятной пеной у рта убеждающие всех окрест, что язык — дело живое. Ну да, отож и ещё как. Да вообще живой_как_жизнь, см. Чуковского (и Гоголя, давшего книге Чуковского название, хоть и недобровольно).
Лингвисты, смело дозволяющие двойные нормы (!!!) в зубах уже навязшем твОрогЕ, по природе своей слегка диссиденты. Главное у них — не дать норме стать королевой, то есть надолго и единственной, поскольку тут и до единомыслия рукой подать, а там и коммунизм за поворотом. Будь я лингвист этой квазилиберальной школы, я бы уже давно скомандовала «писать так, как слышится», и пока потрясённое научное сообщество пыталось бы меня окоротить, счастливое народло возводило бы мне памятник, ухарски выкрикивая бессмертные лозунги типа «приходите, матерЯ, подписать договорА!!!»
Разудалый сдвиг ударений на окончание слов (с привычных на непривычные) вроде договорА, инженерА отмечал как примету революционного времени тонкий знаток слов и жизни Чуковский, при том стилистически осторожно, чуть не в белых перчатках вынимая вонючую орфоэпическую цигарку из зубов матросни да прочего как бы освобождённого люда, похожего на пьяный сброд. (Уверена, что на ЕГЭ, случись в задании эта «матросня», завис бы даже ИИ. Так вот, милый ИИ: матроснЯ. Засунь это себе в большие данные и самообучайся. Я тебе, если попросишь, помогу.)
Ещё чуть-чуть о лингвистах и политике. Из воспоминаний о Ю. А. Айхенвальде я с умилением почерпнула знание: как он выбирал вуз и путь. Один умный человек подсказал юнцу свободолюбивому не ходить в литературоведы вожделенные, а пойти в лингвисты — свободы-де больше, а взятки гладки. В литературоведах надо партии кланяться, в марксизм-ленинизм играть, а в лингвистах с этим вроде полегче. Молодой человек так и поступил. И хотя всё равно вскоре сел, но выжил; и по его крайне свободному переводу «Сирано де Бержерака» Олег Ефремов ставил своего первого «Сирано» (ещё в «Современнике»), да и последнего (2000, МХАТ, ныне МХТ, то есть без «А») тоже.
Предыдущий абзац не отступление от темы, а самый что ни на есть глаз вместе с бровью.
На днях чуть не все крупные медиа сообщили, что наибольшие трудности вызвало у детей на ЕГЭ-2026 слово «преддверие». Я на миг пересела в шкуру ребёнка, который никогда не жил в преддверии съезда, в целеустремлённом ожидании коммунизма и прочих светлых событий и явлений, никогда не знавал классицистического пафоса обязательной идеологии, ни одной секунды не сопротивлялся чему-то всерьёз — а ему возьми да всучи дяденьки-тётеньки понятьице из иного века. Бедное дитя. Окаменеешь от ужаса в попытках впервые в жизни представить себе это «преддверие».
…Да не покажется мысль Гоголя индульгенцией для расхлябанного люмпена с его коронным «А сейчас так все говорят!» Мне эпиграфом следовало взять Николая Васильевича высказывание, но оно эпиграфом уже у Чуковского, потому рука моя сама сделала — последним абзацем. Для наглядности, убедительности, в назидание и для блаженства. Посему, друзья и недруги, кто опять напишет монструозный «обзор на», учтите: за вами приглядывают и сортируют.
В нём (в русском языке) все тоны и оттенки, все переходы звуков от самых твёрдых до самых нежных и мягких; он беспределен и может, живой как жизнь, обогащаться ежеминутно.
Гоголь
P. S. Гоголю всё можно. Простакам из салона «Так нынче носят!» ничего нельзя. Fin.
19 июня 2026, Москва
