Дмитрий Гвоздецкий — поэт, прозаик, автор и ведущий литературного канала «Dобыча Rадия». Родился в 1989 году в Москве. Окончил факультет рекламы и связей с общественностью Московского государственного университета печати и Высшие курсы кино и телевидения ВГИК. С 2018 по 2020 учился на мастер-классах поэта и литературного критика Людмилы Вязмитиновой. Автор книг «Фосгеновое облако» (2020) и «Здесь так не принято» (2026). Публиковался в журналах «Просодия», «Поэтика», «Прочтение», «Формаслов», «Дегуста» и др. Лонг-лист премии «Лицей» (2024), конкурса «ТЕРРА ИНКОГНИТА» (2025), премии MyPrize (2026) и др. На портале Textura публикуется впервые (рекомендован поэтом и критиком Борисом Кутенковым).
Редактор публикации — Елена Черникова
Поговори_со_мной_на_хрен_раздельно
Притяжательные местоимения
Наша спальня. Наша. Никак не привыкну. Вроде только совсем недавно начала осознавать, что на свете есть что-то моё. Моё и только моё. Не мамино, не папино, не наше с сестрой, не общесемейное, а именно моё.
Помню, как переезжала в свою первую съёмную квартиру. Мне казалось, что мне предстоит взять с собой совсем немного вещей, но когда настало время собрать их все вместе и переместить в пространстве, оказалось, что их до хрена. Мама полностью самоустранилась. Для неё мой отъезд был чем-то средним между ножом в спину и госизменой. А вот папа охотно помогал. Таскал бесконечные тюки и коробки. Я смотрела на эту кучу и недоумевала, что там вообще такое может быть. Откуда у меня столько барахла, у меня ведь нет и никогда не было ничего своего.
Когда мы закончили, он обнял меня на прощание. Его футболка насквозь пропотела, потому что он таскал всю эту поклажу туда-сюда, а на улице даже с утра стояла по-африкански безжалостная жара. Он предлагал отложить переезд на пару дней, когда станет попрохладнее, но я не могла столько терпеть. Он понимающе кивнул и всё равно согласился помочь.
В общем, он меня обнял. Я ощутила противную липкую ткань, пристающую к коже. Мой топик пропитывался его по́том и тоже становился насквозь мокрым. Он удерживал меня в объятиях гораздо дольше обычного. А я лишь обречённо терпела и мысленно упрашивала. Отпусти, ну же, отпусти скорее. С тебя течёт ручьём, и ты воняешь, как целая футбольная команда, которая только что закончила напряжённый матч и ещё не успела дойти до раздевалки, чтобы принять душ и переодеться. А потом вдруг вспомнила, что мы вообще-то прощаемся. И кто знает, когда увидимся снова. Хотя, конечно, от моей новой миниквартирки до дома, где я выросла, было всего-навсего три квартала, но всё равно. Кто знает. И мне стало так хорошо и тепло в его липких потных объятиях. Хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Как только его могучие волосатые лапы меня отпустят, как я мысленно упрашивала несколькими секундами ранее, я тут же окажусь наедине с новым для себя миром, пугающим своей неизвестностью. Моим миром. Тебе, наверное, трудно понять. Думаю, это знакомо только тем, кто слишком долго жил вместе с родителями и вовремя не научился оставаться один на один со своей жизнью. Я в этом плане изрядно припозднилась. Моя младшая сестрица давно уже выскочила замуж и укатила на другой конец страны, а я всё не спешила и не спешила, пока, наконец, не поняла: сейчас или никогда.
Разжав объятия, папа поцеловал меня в висок. Потом похлопал по плечам, сказал, чтобы звонила ему, если что-то понадобится (впрочем, я и сама догадывалась, что маме пока звонить не стоит), и скрылся за дверью. В тот момент я осмотрелась и никак не могла поверить, что всё вокруг отныне моё. Что я могу занимать ванную сколько захочу. Никто не станет ломиться в дверь и кричать, что я тут не одна. Могу разложить (или разбросать) все свои вещи так, как нравится мне и только мне. Могу спокойно отгрызть лакомую хрустящую горбушку только что купленного батона и не выслушивать нотации, что это не мой персональный хлеб, а общий, и что есть определённые правила поведения в обществе, которые вы, юная леди, должны соблюдать.
Юная леди. Именно так она меня и называла, когда злилась. Прямо, как шаблонная мамаша в какой-нибудь олдскульной голливудской молодёжной драме или семейной комедии. Ну или наоборот. Семейной драме или молодёжной комедии. Ладно, не важно. Юная леди, наконец, вырвалась на свободу и теперь могла делать с батоном всё, что ей заблагорассудится, потому что это её батон. Ну и ванная, в которой она проводит непозволительно много времени, тоже её. Собственно, как и время, которое она там проводит.
Конечно, если вдаваться в подробности, ванная всё же принадлежала не мне, а хозяйке квартиры. Но до тех пор, пока я исправно платила по счетам и не нарушала условия договора, она, всё-таки, технически была моей.
Как-то я получила премию и купила себе сумку. Не потому, что мне нужна была новая сумка, а потому что увидела её в витрине и захотела. И сразу, прямо в магазине, срезала все ярлыки, переложила в неё свои пожитки, накинула на плечо и так и пошла домой. Ужас как не благоразумно. Мама бы просто позеленела. Как так можно. А вдруг не понравится цвет или окажется недостаточно много кармашков. Ты же её теперь не сможешь вернуть. Она теперь твоя. Что ты наделала, дурында.
Время от времени я из юной леди неожиданно превращалась в дурынду. Такая вот я разносторонняя.
Короче, принесла я новую сумку домой, положила прямо на кухонный стол (ещё один смертный грех по версии моей мамы) и долго рассматривала, говоря себе: это моя сумка. Моя и только моя. Моя и больше ничья. Сначала говорила вообще без слов. Мысленно. Едва шевеля губами. Потом шептала. Потом бубнила вполголоса. А под конец так распалилась, что орала во всё горло. Даже голос сорвала и на следующий день не могла произнести ни слова. Удивительно, что соседи не испугались. Могли и полицию вызвать.
У нас в семье в плане личных вещей всё было как-то размыто. Все всё друг у друга брали, все всем пользовались когда хотели. В целом я не то чтобы была против. Но иногда, сам понимаешь, хочется немного личного пространства. Хотя бы в размерах отдельной полочки или ящика в тумбочке, куда никто не суёт свой нос. Но это, увы, не про мою родню.
Хуже всего дела обстояли с сестрой. Она вечно брала мои кофты без спроса и всегда ужасно растягивала рукава. Не представляю, как ей это удавалось. Что она с ними такое вытворяла. Я не преувеличиваю. Каждый раз, когда очередная кофта исчезала из шкафа, я ни секунды не сомневалась, что получу её назад в таком непотребном виде, словно какая-нибудь сказочная принцесса использовала её вместо каната, чтобы улизнуть из дворца через окно. До сих пор не могу представить, как можно растянуть рукава кофты так, чтобы они стали длиной не меньше метра. Меня из-за этого дразнили в старших классах. Я была то Юлией Долгорукой, то Пеппи Длинныйрукав. Такое себе, в общем.
Как-то я не выдержала. Скопила денег и купила себе крошечный шкафчик, запирающийся на ключ. Всего лишь захотела немного кубических сантиметров личного пространства в дальнем углу комнаты. Зону, свободную от растянутых рукавов. И что ты думаешь. Сестра две недели пыталась взломать мой шкафчик, в перерывах упрашивая меня дать ей ключ. А потом ей надоело, и она пожаловалась маме. Ох и влетело же тогда юной леди. Самый дорогой и умелый адвокат в мире не смог бы меня отмазать от страшного суда, который устроили мама с папой. Инициатором, конечно, была мама. Папа в основном молчал, насупив брови, и в нужных местах многозначительно кивал и поддакивал. Я полчаса пыталась объяснить своё поведение. Какие только аргументы не приводила. Даже на конституцию ссылалась. Ничего не помогало. Меня не то что не слышали, а попросту не слушали. В итоге мне на месяц запретили играть в комп и гулять с подругами после школы, мой шкафчик торжественно вскрыли, а ключ заставили выбросить в мусоропровод. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Юлия Долгорукая возвращается. Смотрите во всех кинотеатрах.
Так что когда я много лет спустя с боем вырвалась из этого дурдома, потом долго и терпеливо себя приучала к тому, что всё, что у меня есть, моё. Мои вещи, мои права, мои свободы, мои обязанности. И мои проблемы, которые я беру и решаю сама. Потому что они мои.
А теперь вот наша спальня.
Наша.
Опять это злосчастное наша, от которого я так мучительно избавлялась. И вот я вроде бы этому рада (очень рада, очень-очень, честное слово), но всё равно где-то глубоко внутри всё холодеет. Я, как тот зверёк, который сбежал из клетки, погулял на свободе, замёрз, проголодался и вернулся обратно на ферму. Туда, где тепло и сытно. И где его в один прекрасный момент схватят и убьют, чтобы содрать с него шкуру и продать. Конечно, я понимаю, что ты не собираешься сдирать с меня шкуру и всё такое. Но примерно так я себя ощущаю и ничего не могу с собой поделать.
Зря я на тебя вывалила весь этот мрак. С другой стороны, теперь мои тараканы — это наши тараканы, так что привыкай. Или если захочешь сбежать, пока не поздно, я пойму. Не то чтобы прямо прощу, но пойму. Могу даже сходить в ванную и побыть там подольше, чтобы у тебя было время на размышления. А потом выйду, осмотрюсь и узнаю, наша это спальня или всё-таки моя.
Фиксация № 2
Я, конечно, всё понимаю. И вы у нас один из самых. И ваша репутация, и грант. И, разумеется, вы в своей области. Но и вы меня тоже поймите. Я ведь и сам человек подневольный. Мне сверху упала жалоба, и я обязан её рассмотреть. По существу. Вот я и рассматриваю. А в жалобе указано, что в четверг 14-го апреля сего года вы во время лекции по, цитирую, комбинаторной поэзии, конец цитаты, демонстрировали студентам какие-то непотребства. Подписали, между прочим, четыре человека. Это, конечно, не так много, но всё же достаточно. Для чего достаточно. А я скажу вам, для чего. Для того, чтобы устроить нам с вами такие проблемы, что потом не оберёшься. Это раньше можно было одной рукой показывать на всякие важные нюансы на доске, а другой потихоньку поглаживать приглянувшуюся студентку в разных местах. А сейчас с этим строго. Вы ведь умный человек и сами всё понимаете. Нельзя сейчас не по-другому —или как там писал классик. Ну, хорошо. У вас репутация, грант. Вы в своей области один из. Это всё понятно. Но вы и обо мне тоже подумайте. Подумайте обо мне. У меня вот грантов никаких нет. А вот ипотека и больная мама, к сожалению, есть. То есть не в том смысле к сожалению, что есть мама, а в том смысле, что, к сожалению, больная. Один заход в аптеку — и о пятничном походе с коллегами в ресторанчик можно смело забыть. И тут вдруг эта ваша жалоба. Ну, да. Да. Не ваша, а на вас. Вы совершенно правы. И как прикажете мне на неё реагировать. Я понимаю, что вы — кандидат. И дважды лауреат. И один из самых в своей области. Но и вы тоже меня поймите. Вот что вы всё-таки такое непотребное демонстрировали этим кляузникам 14 апреля. Пример. Хорошо. А что это был за пример. Пример чего вызвал у наших бдительных студентов столь бурную реакцию. Как-как вы говорите. Пентаграммы. Подождите. А зачем это вы, позвольте спросить, на доске пентаграмму нарисовали. Это что, какая-то новая педагогическая методика. Вы, конечно, кандидат и один из. Но всему ведь есть предел, правда. Как это вы не рисовали пентаграмму. Вы ведь только что сами изволили сказать. А, так это была не пентаграмма, а. Как-как. Пан-то-грамма. Ну, теперь-то мне всё ясно. Теперь-то я понимаю. Теперь не волнуйтесь, мы разберёмся в этой ситуации и всё уладим. Конечно. Только подождите. А не могло быть такого, что вы им показывали вот эту, как вы говорите, пантограмму, а они вас не так поняли, подумали, что это пентаграмма и поэтому решили пожаловаться. Нет. Вы уверены. А что такое, собственно, вот эта пантограмма. То есть словоразделы. А что такое словоразделы. Я, конечно, понимаю, что вы один из. Но я-то не. Вы не могли бы как-нибудь попроще, подоступнее, что ли. Давайте я на всякий случай сразу запишу, чтобы потом в случае чего знать, что говорить проректору. Итак, это когда есть две строки. Да-да, только не торопитесь, я ведь записываю. Две строки, в которых совпадают все буквы, но пропуски. Да-да, секундочку. Но пропуски между ними (то есть между буквами) стоят в разных местах. И таким образом образуют разные слова, состоящие из одних и тех же букв. Ой, а ничего, что образом образуют получилось. Как вы думаете, не слишком коряво. Впрочем, к делу эту не относится. Давайте лучше вернёмся к вашей. То есть к невашей на вас жалобе. Ранее вы сказали, что показывали студентам какой-то пример, цитирую, пантограммы, конец цитаты. А что это был за пример, не подскажете. С вашего позволения, тоже на всякий случай себе запишу. Итак. А ну стой. Анус той. Надо же. Действительно, буквы одни и те же, а слова совсем разные получаются. Чудеса просто. Вот уж действительно велик и могуч — или как там сказал классик. А ну стой. Ану. Так. И вот этот-то момент их, по всей видимости, и смутил. Надо же, какие впечатлительные дети нынче пошли. Представляю, что было бы, если бы мамы с папами их отправили не на филфак, а куда-нибудь в медицинский. Вот бы они там наслушались и насмотрелись всякого разного. А вот, скажите, без вот этой вот сомнительной части тела в вашем примере никак не обойтись. Нельзя его как-нибудь сгладить, что ли. Или вообще от него отказаться. А то вот, сами видите. Студенты нынче пошли хрупкие. Впечатлительные. И грамотные. Представляете, жалобу на целых три страницы написали и не сделали ни одной ошибки. Ну что за умнички. Всё-таки приёмная комиссия у нас на высоте. Работает как надо. Как-как вы говорите. Ах, так лучше запоминается материал. Ну, вот тут я с вами, конечно, соглашусь. Вот не зря у вас репутация и грант. И не зря вы кандидат. И дважды лауреат. И один из самых тоже не зря. Что-что, а запоминается материал и правда великолепно. Я вот теперь точно нескоро забуду эту вашу. Пентаграмму.
Карбонара
Вы читали Пинчона, Джойса, Уоллеса, Кафку, Маккарти, Лагарса, Делилло, Донну Тартт, Томаса Манна, Вирджинию Вулф, Харпер Ли, Фолкнера, Стейнбека, Фаулза, Хемингуэя, Пруста, Гессе, Акутагаву, Мисиму, Цвейга, Моэма, Симону де Бовуар, Гэддиса, Барнса, Исигуро, Набокова, Булгакова, Достоевского, Фланнери О’Коннор, Оскара Уайлда, Джозефа Конрада, Франзена, Чехова, Еврипида, Сервантеса, Шекспира, Кольриджа, троих Мандельштамов, Цветаеву, Ли Бо, Мацуо Басё, Софокла, Борхеса, Кортасара, Эко, Маркеса, троих Толстых, Лескова, трёх или, вернее, четырёх Некрасовых, Беккета, Диккенса, Бальзака, Тони Моррисон, Уильяма Берроуза, Роб-Грийе, Тура Ульвена, Керуака, Миллера, Буковски, Салмана Рушди, Генриха Бёлля, Гюнтера Грасса, Бегбедера, Аполлинера, Франсуазу Саган, Пелевина, Чосера, Платонова, Ерофеева, Сорокина, Курта Воннегута, Патрика Зюскинда, Ионеско, Жоэля Диккера, Жозе Сарамаго, Стругацких, Толкиена, Довлатова и даже пару романов Джоан Роулинг.
Вы всё это читали.
Вы читали, вы читали, ваши <…> устали.
Кое-что даже перечитывали.
По три-четыре раза.
Шутка ли перечитать «Улисса» или «Войну и мир» три-четыре раза.
Но почему-то вам всё равно не о чем говорить с тем (или с той), кто сидит прямо напротив и скучая поглядывает то на дисплей своего телефона, то на входную дверь — то ли надеясь, что она вот-вот откроется, и в кафе войдёт кто-нибудь поинтереснее вас, то ли представляя себя радостно убегающим (или убегающей) куда-то туда, вдаль, в большой и прекрасный мир за окном, слишком живой и шумный, чтобы там нашлось место для неловкого молчания.
Есть ли разница.
Есть ли разница, сидеть и слушать неловкое молчание человека, которому попросту нечего сказать, или человека, которому очень даже есть, что сказать, но этот человек по какой-то непонятной причине не может выдавить из себя ничего более-менее связного — не говоря уже об интересном.
Мало ли какие могут быть причины. Неподходящий настрой или какие-нибудь психические отклонения. Может быть, этот человек просто застенчивый. А может, перед ним (или перед ней) серийный убийца, притихший, потому что мысленно прикидывает, сколько скотча и целлофана ему сегодня вечером понадобится.
Ваша учительница музыки — а вы ведь всю жизнь не только читали, но ещё и музыкой занимались, играли Шопена, Бетховена, Моцарта, Баха, Чайковского, Шнитке и немного Сибелиуса — но это так, для души, —рассказывала. Рассказывала, что бывают удивительные люди. Люди, у которых прекрасный слух. Слух, который позволяет им сходу подобрать любую мелодию. Подобрать и сыграть её в нужной тональности, а это по силам далеко не каждому. Но при этом эти люди до абсурда фальшиво поют. У этих людей, говорила ваша учительница музыки, нарушена какая-то связь между слухом и голосом. Поэтому они не могут попасть ни в одну ноту. Улавливают малейшую фальшь в пении других, но патологически не способны не фальшивить сами.
Возможно, такое бывает не только в музыке и касается не только пения.
Когда приносят еду, вы с облегчением желаете ему (или ей) приятного аппетита.
Потом с облегчением просите передать соль.
Через пару минут с не меньшим облегчением спрашиваете, нравится или ему (или ей) его (или её) карбонара.
Спрашиваете, а сами тихонько сидите и размышляете о том, как отчётливо видно, как сильно изменился мир на примере Холдена Колфилда.
Холдена XX века интересовало, куда деваются утки, когда пруд зимой замерзает.
Холдена XXI века интересует, куда на ночь деваются лимузины. Длиннющие лимузины, которые днём заполняют все улицы в центре города. Длиннющие лимузины, включая его собственный лимузин.
Приглашение к диалогу
Она знала, что его не существует. Но ведь зеркало не может врать. Если его не существует, значит, он не может стоять у неё за спиной. Точнее, его отражение не может стоять за спиной у её отражения. Но ведь стоит. Но ведь зеркало не может врать. Разве что оно какое-то бракованное, вроде тех, что отправляют в пожизненную ссылку в комнату смеха.
Он смотрел на неё с таким видом, будто хочет что-то сказать. Нечто очень и очень важное. Как минимум, обсудить вопрос жизни и смерти. Хочет сказать, но не говорит. То ли подбирает слова, то ли ждёт, пока она сама начнёт диалог. Говорят, именно так ведут себя привидения. Якобы они не могут заговорить первыми (например, как тень отца Гамлета) и вынуждены ждать, пока к ним обратятся. Вот они и шастают туда-сюда с глубокомысленно-трагическим видом, пытаясь спровоцировать хоть какую-то реакцию у того, к кому пришли.
Так, стоп. Привидений не существует. И его тоже не существует. Надо просто обернуться и убедиться, что у неё за спиной никого нет. На счёт три. Раз. Два. Да что ж он на неё так смотрит-то. Будто это она была за рулём того «Мерседеса». Залила в себя литр текилы, которую на дух не переносит, прыгнула за руль машины, на которую ей не заработать до самой старости, и отправилась кататься по ночной Москве. Двести по встречке —наше всё.
Может, он и правда не хочет ей ничего говорить, а хочет, чтобы она сама ему что-то сказала. Только этого не хватало. Даже если у неё начались галлюцинации, это ещё не повод с ними разговаривать.
Я в норме. Я в порядке. Держусь. У меня, правда, всё хорошо. Как-то справляюсь. Вот она, ложь взрослого человека.
Так и будешь на меня пялиться, одним взглядом спросила она и взяла зубную щётку. Главное с ним не говорить. Ни за что не пользоваться словами. Не обращаться к звуку. Даже, если он существует, — а его не существует — пускай лучше думает, что ей до него нет никакого дела. А ведь в каком-то смысле это правда. Они и встречались-то меньше месяца. Она так толком и не успела разобраться, нравится он ей или нет. Так что, если он и правда призрак, непонятно, с какой печали он почтил своим присутствием именно её. Почему он не пришёл к своей маме. Или к брату. Он же всё твердил, что Андрюха для него — папа, мама, лучший друг, старший брат, наставник, психотерапевт, телохранитель, нянька и бизнес-партнёр. Так достал её этими панегириками, что она как-то не удержалась и вставила шпильку. Сказала, что им на лекции по информационным технологиям недавно рассказывали про МФУ. Многофункциональные устройства. Когда-то эти МФУ стали настоящим прорывом. Больше не нужно было иметь целую гору офисной техники. Вот тебе и принтер, и ксерокс, и сканер, и факс, и модем в одном лице. Точнее, в одном компактном пластиковом ящике. Но ирония в том, что, чем больше туда напихивали разных функций, тем хуже каждая из них работала. Во всяком случае, так считал их преподаватель, а у неё не было причин этому не верить. И она в тот раз не удержалась и сравнила его любимого незаменимого распрекрасного братца с точно таким же МФУ. Мол, когда один человек играет в твоей жизни столько разных ролей, есть риск, что он где-то да сфальшивит, что будет играть какие-то из них не очень качественно. Не лучше ли иметь отдельного отца, отдельного брата и отдельного лучшего друга.
Их первая ссора, которая, наверное, вполне могла стать и последней, но в итоге они немного друг на друга поорали, успокоились и всё замяли. Она вообще ненавидела долгие выяснения отношений. Всегда с ужасом наблюдала за скандалами мамы с папой, которые легко могли длиться неделями с перерывами на сон и различные бытовые нужды вроде походов на работу. Ей такого совсем не хотелось. Она бы просто не выдержала дней двадцать, а то и все тридцать, выяснять: у чьих родителей встречать новый год или можно ли без спроса покупать себе дизайнерские шмотки, когда на носу покупка новой зимней резины. Ты хоть представляешь, сколько она сейчас стоит. Мне-то какое дело. Конечно. Тебе — никакого. А потом возьмёшь у меня машину, попрёшься куда-нибудь в гололедицу и улетишь в кювет. Вот тогда по-другому заговоришь, но уже будет поздно.
И так день за днём. По кругу. Господи. Уж лучше сразу взять и расстаться, чем превращать совместную жизнь в нескончаемое выяснение отношений по любому поводу, а иногда и вовсе без повода.
Она убрала зубную щётку в стакан и прополоскала рот. Ощутила приятное мятное послевкусие. Но свежее дыхание ничуть не облегчало понимание. Он по-прежнему стоял там, где его не могло быть, потому что его не существует, и смотрел на неё.
О чём говорить с призраком человека, с которым и при его жизни у вас было не больно-то много общих тем. Не футбол же с ним обсуждать, в самом деле. А что тогда. Как там у вас в загробном мире дела. Ну или где ты сейчас находишься, если не считать, что ты почему-то оказался у меня в зеркале, хотя там тебя быть по определению не может.
Довольно. Пора обернуться. Безо всяких там на счёт три, пять, десять, двадцать пять. Просто берём и резко поворачиваемся. Как восковую полоску отрываем. Больно, конечно, но хотя бы быстро и надолго. Без лишней тягомотины. Всё лучше, чем каждые два-три дня с бритвой корячиться. Ещё и порезы эти дурацкие. Фу.
Всё, оборачиваюсь. Без лишних предисловий. Не выношу мозг себе и окружающим дней двадцать, а то и все тридцать, как некоторые.
Чем оттягивать этот момент до последнего, лучше сразу взять и определить, сумасшедшая ли она и, если да, то насколько.
По каким критериям будем определять. Просто интересно. Она ведь и так, не оборачиваясь, знает, что его больше нет, что его не существует. Ни там, в зеркале, где она до сих пор его видит, ни у неё за спиной. Но что, если она обернётся и всё-таки его увидит. Это будет означать, что она более сумасшедшая, чем была бы, если бы его там не увидела, или менее. Не такой уж простой вопрос. В зеркале не может отражаться то, чего перед зеркалом нет. И. Вот это сейчас к чему было.
Ты обернись сначала, а потом уже будем разбираться.
И чего он на меня так смотрит. Что он надеется от меня услышать. Или, точнее, если это галлюцинация, рождённая моим подсознанием, что от меня надеется услышать моё подсознание. С какой-то же целью оно его мне показывает.
Давай. Не будь трусихой. Оборачивайся.
Может, ей вообще всё это снится. Она вот-вот откроет глаза и поймёт, что всё происходящее — просто сон.
Интересно, что именно входит в это «всё». Я проснусь и пойму, что он и правда умер, а то, что он пришёл ко мне, пока я была в ванной, и смотрел на меня из зеркала, мне приснилось. Или проснусь и пойму, что никогда не было последних полутора месяцев моей жизни. Ни того случайного знакомства в метро, ни дурацкого первого свидания на бегу, ни внезапного для меня самой решения дать ему ещё один шанс, ни зловещего звонка посреди ночи, ни похорон, ни заплаканных глаз его матери, ни совершенно пустых и безжизненных, как блестящие шарики в глазницах плюшевого мишки, глаз его брата. Ничего себе сон. Такой долгий. Столько деталей. Настолько всё натурально. Заслуживает оскара за самое натуралистическое сновидение. Определённо.
Если сказать ему, чтобы перестал смотреть на меня с таким укором, это будет считаться началом диалога или ещё нет.
Придумала. Нужно просто дождаться будильника. И тогда всё точно встанет на свои места. Либо я проснусь, либо он будет звонить до тех пор, пока я не пойду в спальню и его не отключу. По крайней мере, тогда будет веский повод обернуться. Когда есть повод обернуться, обернуться намного проще. Вот только завтра воскресенье. А будильник настроен таким образом, что срабатывает с понедельника по пятницу. Должна же она высыпаться в свои законные выходные. Логично. Но не будет же она вот так стоять перед зеркалом и смотреть на несуществующее отражение несуществующего человека до самого утра понедельника. Это вообще реально. Не может же человек больше суток кататонически стоять на одном месте и никуда не двигаться. Или может.
А телефон-то она заряжаться поставила. Если нет, до понедельника он вряд ли дотянет. Тогда никакого тебе будильника. Остаётся надеяться, что до тех пор кто-нибудь удосужится ей позвонить. И что она не успела включить режим «не беспокоить», как обычно делает перед сном.
