Юлия Долгановских родилась в 1975 году в Свердловске.
Окончила Уральскую академию государственной службы и Уральский государственный университет им. А. М. Горького. Автор трех книг стихотворений — «Латынь, латунь и катехизис» (2016), «Обречённые» (2019), «Иллюзия обратного вращения» (2025).
Стихи публиковались в журналах «Урал», «Нева», Prosodia, «Плавучий мост», «Кольцо А», «Белый ворон», «Южное сияние», «Новая реальность», «Казань», «Литературный Иерусалим», альманахах «Паровозъ», «Вещество», Антологии современной уральской поэзии (т. 4.), «Литературной газете», интернет-издании «45 параллель», «Сетевая словесность», «Фабрика литературы», «Формаслов» и проч.
Живёт в Екатеринбурге.
Редактор публикации — Александр Правиков
Человек со здоровыми личными гробницами
* * *
мы слушали концерт
вивальди лето осы
гудели над скамьёй
мы в полуметре над
глотали свой акцент
и вечные вопросы
вставали под землёй
не в рост но в самый ад
у стульев приставных
плясала в белом платье
и в маечке плясать
старался но не мог
малыш на запятых
и выпрямив проклятье
за ним пустилась мать
со всех отставших ног
в бронежилетках ма-
льчики в зелёной травке
катали град с яйцо
размером а в яйце
игла и вдруг зима
на головы накрапывать
взялась и на лицо
и в дыры на лице
театр летних дей-
ствий стрекоза закрыла
не точку но пуант
на гулкий микрофон
присев и вышел день
с поклоном шестикрылый
на бис не он был зван
но снова вышел он
* * *
I
человек со здоровыми личными гробницами
никогда не станет делиться с живыми лицами
железным —
для извлечения памяти через нос —
крючком
но это не точно
и я не помню о ком
II
как пищат
как пищат
по углам симптомыши зоофрении
как скребут
как скребут
они лапками между гипсовых стен
лучевые сломались
берцовые накренились
рукоятка грудины повисла в проёме окна
как отцовская тень
мы зальём
мы зальём
меж расщелин звучащей коробки
чёрный битум густой вперемешку с битым стеклом
эхо каждой последующей мыши —
глухое и робкое —
промелькнёт за её коморбидным хвостом
III
среди белого дня —
настежь открытые звери
видно песочницу в деревянном окладе на постаменте двора
косая притолока каплет слюной и щерится
ржавым рядом гвоздей
а вчера
началось с отлетевшего шарика
по своим никудышным воздушным делам
помнишь, старуха-собачница шарилась
в темноте сарая — не в три погибели
но в живые напополам
* * *
на впп Валерий Брюсов,
задрав серебряный свой нос,
скользит по льду, перед разгрузкой
раскачивается впроброс
дрожат титановые перья,
блед фюзеляж, расплывчат трап,
заканчиваясь на ступенях,
следы чугунных тают лап
и в грязной шапке цвета неба,
натянутой до самых глаз,
то Каллиопа ли, Эвтерпа,
не разобрать, кого из нас —
оставшихся или отставших —
двух близнецов лет ста-двухсот
выводит за руки из башни,
выводит из стеклянной башни,
радаров полной и пустот
* * *
что за бред неуклонный
несклоняемый бред
я вернулся в тот гоголь которого нет
с головою отставшей от тела то вбок
то с рассохшейся крышкою поперёк
хоть шаром покати литургический сон
с горя кубарем кубиком с хлебом-вином
подворачивая белокрылый бочок
замолкает и всё навигатор-волчок
и какой-то неведомый чаятель
крутит влево тепла выключатель
а какой-то дверной попечитель
вправо крутит увеличитель
* * *
на смятый фильм ложился звук
свет плавился и капал на пол
герой второстепенных мух
подрезав крылья тихо плакал
и спящих титров нервный рык
вдоль позвоночника ледащий
раскатывал как бы старик
как бы второстепенно спящий
он спал надмирный видел сон
в не бывшем никогда культуры
дому медовый слышал звон
и запах острый политуры
иглой входил через ушко
наоборот не получалось
затянутая узелком
под третьим шейным позвонком
вторая серия качалась
* * *
не надо сальвадор об этом
да и о том бы ни к чему
такие катакомбы света
что не проснуться одному
но лишь под стрекотанье злое
кузнечиков из школьных лет
привидится не голубого
но неба гусеничный след
и дырка солнечного люверса
через неё накоротке
он голубя с оливкой в клюве
ведёт ведёт на поводке
* * *
Так и шли мы сквозь Тюратам к Байконыру,
разодрав скафандры о колючую проволоку Ленинска-Звездного —
я и Иван Иваныч резиновый, два проныры
галактических в новых поисках грандиозного.
У Иваныча в коробках под ребрами — лабораторные мыши,
в карманах — микробы, семена реликтовых, клетки рака,
а за ним на веревке трусит Удача, собака
уличная, поскуливает и неровно дышит
через трубочку.
Гермошлем Иваныча, что белое солнце твоей пустыни,
лицо — негорючие композитные материалы, хором
имени Пятницкого тянет простые,
задушевные песни сусликам, от засухи несколько хворым.
А во мне и того и страшней, и научнее —
будто не было эволюционного фокуса —
Хэм, примат суборбитального космоса,
до улыбки от уха до уха замученный.
Я-то знаю, улыбка эта — гримаса крайнего ужаса,
мне на ладонь приземляется яблоко
(как привет от старого доброго Ньютона) —
за нечеловеческие отвагу и мужество,
с дальнейшим списанием (дальше как-то запутанно).
Вопреки баллистике,
мы успели к старту — медленно падает вбок башня обслуживания ракеты,
и с нее же ведется обратный отсчет на всех языках Вавилона.
Вдруг на очень понятном:
— Посмотри на часы, Юра, где ты? —
и срываются птицы с отлетающего под Смоленском балкона,
и несутся птицы прочь от надменного дыма и жара,
на пути разбивая клювами объективы наблюдающих камер,
выпуская из плена рекурсии кавер-
версии нашей с Иванычем чокнутой пары.
Вот мелькнул и растаял в небе крест С. П. Королева,
оттряслась пустыня, камни на новое место встали,
и, как в самом начале, выросло слово —
из говна и палок, из проводов и стали.
… Трудно дышать. Разреженный воздух.
В ожиданье мессии на границе опасной зоны топчется терпеливый ослик.
Выдох — убегают шатры степного перекати-поля,
вдох — приближается по экспоненте сфера перекати-после,
в сфере — Феникс. Слеток-сиротка,
бесплодный бройлер.
—-
В конце 1960 – начале 1961 года в рамках космической гонки, предвосхищая полёт человека, в космосе побывали манекен Иван Иванович (СССР) и шимпонавт Хэм (NASA), относительно благополучно вернувшиеся на Землю.
* * *
и освободили мы нашу машину от гвоздей
от досок
и решили поставить её на колёса
на четыре чёртовых колеса
упирающихся в небеса
и посадили мы в машину самого справедливого бога
поднажали вытолкали её на дорогу
и бросились под
как кричали любимые наши в шатких кабинках колёс
так что всю половину выживших нас довели до слёз
мы тогда посадили в машину самого доброго бога
он уверенно взялся за руль он сменил дорогу
мы бросились под
так и едем теперь то низко а то высоко
переломаны спины и руки а голове легко
нам любимые что-то кричат сквозь стекло
то темно то светло то темно то светло
то ли рифма пропала к извечному «под»
то ли жизнь не даёт то ли смерть не берёт
* * *
ангел с ангелом на шее
со звездой на рукаве
шелестит он еле-еле
то травой то по траве
он вощёная бумага
он конечно это я
восковая амальгама
бывший свет небытия
заострённым пальцем нежным
изнутри толкая в мир
кто движением небрежным
процарапал глаз пунктир
и глядит оттуда строго
жизнью жизнь мою поправ
иль не я исчадье бога
придорожный кенотаф
Аудио: Юлия Долгановских читает стихотворение «ангел с ангелом на шее…»
* * *
покажи им кино
анору или поток
разлей им вино
спинками на восток
стулья расставь
бумажных роз накрути
коленный сустав
подними по пути
и фалангу и череп
отсыревший рукав
перебрось его через
включи им конклав
и святые и шлюхи
проплывают в ките
безъязыкие тугоухие
и эти и те
вот и я
не выходите
что же вы не анкор
на свечном огородике
фитильки хороводики
не тоннель коридор
между залами траурными
вздрогнет свет ночника
и недлинная аура
велика велика
* * *
Вот откроешь чердак, там ветер свистит.
Луч косой, припылённый мутным оконным стеклом,
рассыпается об уже корабельные стены.
Боже, скажи, почему наливаются воздухом вены,
почему барабанное море сегодня шумит
так невнятно,
как будто за мутным оконным стеклом?
Соберись, посмотри в обе точки — начало, начал
исчезающих множество. Рог изобилий —
здравствуй, Плутос прозревший, мой старый младенец, — любил ли
наугад опрокидывать звон? По ночам,
собирая на ощупь наконечники маленьких снов,
оперяя опавшие полые волосы в длинные слабые стрелы,
ты находишь своё опустевшее тело
между невесть откуда и снова зеркальных углов.
Взявши за руки это и это, и — лицо отразившее — то,
заплетаясь в венок представлений о дне неподобия свету,
вдоль стены цвета смерти — отсутствия цвета —
остаёшься — свободный, великий, влитой.
* * *
Кто срубил эту ёлку, не так уж и важно.
Обесточен, качается Марс бумажный.
Чуть присыпана мелким зеркальным боем,
розовеет Венера. Стекло голубое
с пузырьками внутри — это шарик Нептун.
Вот Юпитер, в газовую тафту
задрапирован, вращается. На котурнах
кто-то очень высокий кольца Сатурна
разбросал по веткам, и тускнеет звезда
по имени Солнце, цепляясь за провода.
Тает медленно, исходя аммиаком, Плутон
на суровой нитке. Сухие иголки на шпон
осыпаются. Новогоднюю ночь рассекает крик:
— Я возьму космонавтика!.. Невелик,
чуть надтреснут по правому краю шлема,
проплывает игрушечный в детских руках —
если б умел я, еже писахъ, писахъ —
на часослов и гравитацию мифологемы
о всемирном дереве не взирая,
утопая в ватных сугробах напольного рая.
