«Из ночи плотной непроглядной…»
Очная презентация книги Анны Горенко «Королевская шкура шмеля»
Редактор публикации — Борис Кутенков
14 марта 2026 г. в библиотеке им. И. А. Крылова в Сокольниках прошла презентация книги избранных стихов и прозы российско-израильской поэтессы Анны Горенко (1972–1999). Издание было составлено поэтом и литературным критиком Борисом Кутенковым и вышло с предисловием Ольги Аникиной в издательстве «Выргород», в мемориальной серии «Поэты антологии “Уйти. Остаться. Жить”». Textura представляет стенограмму презентации.
Редакция благодарит Анну Аликевич за подготовку стенограммы.
Книгу можно скачать здесь или купить.
Видео презентации смотрите здесь.
О книге Анны Горенко говорили:
Борис Кутенков — поэт, культурный деятель, составитель издания;
Ольга Аникина — поэт, прозаик, автор предисловия к избранному;
Михаил Вистгоф — поэт, литературный критик;
Александр Переверзин — поэт, главный редактор литературного журнала «Пироскаф»;
Анна Аликевич — поэт, литературный критик, соредактор журнала «Prosodia»;
Владимир Коркунов — поэт, культуртрегер, редактор электронного журнала «Poetica»;
Марина Марьяшина — поэт, литературный критик;
Арина Мистриди — поэт;
Александр Марков — профессор РГГУ, литературный критик;
Илья Склярский — поэт, прозаик, культуртрегер;
Кирилл Ямщиков — литературный критик;
Елена Кукина — поэт, литературный критик, соредактор антологии «Уйти. Остаться. Жить»;
Леонид Коммьев — поэт, культуртрегер, соредактор литературного журнала «ВНОВЕ»;
Вера Калмыкова — поэт, литературный критик.
Борис Кутенков: Анна Горенко — это поэт первого тома антологии «Уйти. Остаться. Жить», её публикация — предмет нашей особой гордости.
В 2016 году мы с Еленой Семёновой составили её подборку, но впоследствии возникло ощущение, что Анну стали подзабывать: в ответ на упоминание имени Горенко я всё чаще слышу «Ахматова?». Такой риторический вопрос даже не в ироническом ключе.
В отличие от других поэтов нашей серии, Горенко — автор, открытый не нами. К моменту выхода «Королевской шкуры шмеля» её стихи, в отличие от других поэтов серии (Игоря Буренина, Алексея Сомова, Владимира Полетаева и других), получили легендарный статус. В начале двухтысячных о ней очень много говорили, о ней писали маститые литературные критики, несмотря на то, что Анна Горенко не успела при жизни издать свой сборник, хотя думала о нём. Её посмертные книги выходили, но между этими книгами есть текстологические расхождения. Они так или иначе отражены в последнем по времени перед «Королевской шкурой шмеля» издании, вышедшем в Иерусалиме в 2014 г. Я его покажу. (Показывает.) Оно с биографическими комментариями Владимира Тарасова, эксклюзивное издание, недавно выложенное на сайте «Вторая литература». О биографических комментариях Тарасова подробно скажет Ольга Аникина, автор замечательного предисловия, она сегодня с нами. «Успевай смотреть» (2014 г.) и «Королевская шкура шмеля» составляют некий тандем, не могу сказать, что неразрывный, но, во всяком случае, для полной картины нужно читать и издание 2014 г., поскольку оно лишено купюр, неизбежных в нынешней издательской ситуации. Тут есть те самые комментарии, что-то проясняющие в жизни и поэтике Анны Горенко.
Что касается составления книги «Королевская шкура шмеля», название придумано самой Анной, она хотела именно так назвать свой сборник, понятно, что не вышедший. И когда я увидел варианты, которые она перебирала, что, опять же, есть в комментариях, у меня не было сомнений, как должна называться книга. Ведь здесь есть ассоциативная логика, шмель — один из сквозных образов её стихов. Тем не менее, хотя в издании соблюден хронологический подход, мне важнее была композиционная целостность, как я ощущаю перекличку и внутреннюю логику стихотворений — и рифму между разделами. Книга строится по ассоциативному принципу, на ощупь, ты не всегда отдаешь себе отчёт, на чём именно основана перекличка. И потом ты понимаешь эти чудесные совпадения, взаимосвязь элементов, и как получается метатекст. Насколько в этом тексте части перекликаются.
В книгу вошла проза Анны Горенко, не вся, — за более полным корпусом текстов нужно обращаться к «Успевай смотреть». Тем не менее, проза эта очень разнообразна. Основной её вектор — игровое сюрреалистическое письмо, пронизанное ассоциативными связями, это роднит её прозу со стихами. Но если последним присущ высокий экстатический пафос, то рассказам свойственна некоторая необязательность. Я думаю, она не мыслила себя в полной мере прозаиком и как бы отпускала себя, позволяя себе эти зарисовки и большую фрагментарность, возможно, не дописывала. Часто это напоминает сюжеты, осколки, клочки, записи на полях, но тем не менее, есть и законченные вещи. Например, «Балаганчик», безумно смешная сатира в духе Тэффи или Аверченко. Есть и гибридные жанры, например, прозоссе в эпистолярной форме о природе любви. Или есть прицел на драматургию, набросок будущей пьесы, судить о сюжете сложно, лишь описание действующих лиц. Явно какое-то движение в эту сторону. Что можно сказать о перекличке этой прозы с поэтическими сюжетами — Анне была не чужда ирония над нытьём, неким угнетённым положением своего лирического героя. Эту иронию она доводила до апокалиптического абсурда. Например, в стихотворении «Упадок» очень смешно представлен ряд кромешных неудач: «Сосед уж не звонит, а зво’нит // От нас в Житомир не спросясь. // С утра в окошке голубь стонет, // На мрамор испражняясь всласть». И, например, рассказ, продолжающий ту же линию саркастического неудачничества. Мне очень интересно, как это увидят наши сегодняшние спикеры.
Сейчас я хочу предоставить слово Ольге Аникиной и сказать пару хороших слов о её тексте. У меня не было сомнений, кого попросить о предисловии, потому что я знал, что её тексты всегда отличаются капитальным подходом и это будет исследование чуткое, глубокое, при этом доступно написанное, терминологически не перегруженное и говорящее самые важные вещи о поэтике Горенко. Давайте поаплодируем Ольге.
Ольга Аникина: Дорогие друзья, здравствуйте. Я попыталась посмотреть на Анну Горенко как на поэта в метафизическом контексте, а не как на поэта поколенческого, израильского, экспериментирующего с веществами — хотя эти аспекты её биографии, безусловно, обойти невозможно. Мне хотелось поговорить о Горенко как о поэте, стоящем у края бездны. Контекст саморазрушения как её человеческого осознанного выбора воздействовал на её судьбу и язык и, преломившись в языке, породил изломанную, фрагментированную, болезненную картину, в которой нет того центра, который бы стягивал всю поэтику на себя и объяснял бы её полностью. Я являюсь врачом по одному из образований и, безусловно, понимаю, что ряд влияющих на сознание элементов в случае Горенко мог бы привести к глобальной потере поэтического слуха, слова, зрения. Но этого не произошло. На творческий гений не повлияло ничто, потенциально способное сломать кого угодно. Тело её было уничтожено, но талант — нет.
Насколько важен нам уникальный язык Горенко и возможность прочитать этого поэта не только сердцем, но и аналитически… Пожалуй, да. Благодаря такому прочтению мы находим всё больше отражений её поэтики в текстах других, современных авторов. Я вижу, как с этим изломанным языком, с синтаксическими вольностями, со множеством эллипсисов, логических нестыковок, с фрагментированностью, с темами потери страны и себя, — работают молодые авторы. Я не хочу повлиять на ваше прочтение Горенко, но мне кажется, что переклички услышать легко — зная, как пишут, например, Стас Мокин или Гликерий Улунов.
Возможно, стихи Анны Горенко будут изданы ещё не раз, и каждое новое издание будет не похоже на предыдущее, несмотря на то, что мы имеем дело с законченным корпусом текстов. Только редакторская комбинаторика в данном случае может создавать какой-то новый объект из имеющегося материала, поэтому — пусть будет много хороших и новых изданий. Может быть, этот опыт повлечёт за собой издание других известных поэтов, прочитанных иначе, достаточно вспомнить издания книг Дениса Новикова…
Вопрос из зала: Из чего состоит Горенко сама, из каких влияний, на ваш взгляд?
О. А.: Осип Мандельштам, безусловно, затем израильские поэты — Йона Волах, круг Владимира Тарасова… Раз уж я упомянула Тарасова, нужно сказать, что это влияние сказалось не в том ученичестве, которое чаще всего бывает в процессе отношений между старшим и младшим, а, скорее, оно проявилось как результат взаимной зависимости и одновременно борьбы между женщиной и её возлюбленным. Наблюдать эту борьбу внутри корпуса текстов Анны болезненно и читателю. Полезно для этого посмотреть книгу «Успевай смотреть», издание Владимира Тарасова. Многое в комментариях составителя книги «Успевай смотреть» может шокировать. Но несмотря на критику близкого человека — за своих любимых поэтов (таких, как Мандельштам) Горенко держалась крепко.
Б. К.: Хочу поблагодарить всех участников, которые уже интересовались Горенко до нашего мероприятия. В числе их поэт Михаил Вистгоф, который занимается поэтикой Анны Горенко и расскажет нам о ней.
Михаил Вистгоф: Текст выступления опубликован на портале «Дегуста».
Б. К.: Давай во второй части я ещё предоставлю слово.
Спасибо Михаилу за точный и подборный анализ. Благодарю всех, кто поддержал издание, — но иногда не любовь, а злость движет солнце и светила. После того, как появилась «Королевская шкура шмеля», некоторые люди, возмущённые выходом этой книги, так рассердились, мол, она посмела выйти, что они допечатали или выложили предыдущие издания, представляете? Те, которые Владимир Тарасов ругает, предлагает на них не ориентироваться, считает текстологически некорректными. Это «Праздник неспелого хлеба», в создании которого принимал участие Илья Кукулин, и то самое «Успевай смотреть», типа фигу с маслом, читай это, а не «Королевскую шкуру шмеля». Пусть у каждого будет своя Горенко, меня это нисколько не возмущает… Но есть люди, которые не понаслышке знают, что такое издательский труд, и они сами энтузиастически издают современную поэзию, в числе их Александр Переверзин, главный редактор журнала «Пироскаф». Ему мы и предоставим слово.
Александр Переверзин: Я пришёл поблагодарить Бориса Кутенкова за эту книжку и выразить ему свою поддержку. Обвинять Бориса в том, что он чем-то навредил Горенко, особенно учитывая нынешние российские реалии, несправедливо. Благодарю Ольгу Аникину за глубокую вступительную статью. Помню, какой фурор произвела книга 2003 года, выпущенная в «НЛО». Данила Давыдов был автором предисловия. А вот издания Анны Горенко середины десятых прошли мимо меня.
Б. К.: Когда вы впервые узнали о Горенко?
А. П.: После её смерти. До 1999 года я Горенко не читал. Хочу ответить Михаилу Вистгофу: считала ли себя Горенко русскоязычным или русским поэтом? Думаю, считала русским — потому и взяла такой псевдоним. Кстати, долгое время все думали, что это её настоящая фамилия, мало кто знал, что она Анна Карпа́. И до сих пор путаются: Горе́нко или Го́ренко, Ка́рпа или Карпа́… Книжка 2003 года произвела впечатление. Мне интересно: я вижу, как поэты младшего поколения «вырастают» из Горенко, — может, кто-то признается, что внимательно читал её. Представьте: в этой книге стихи, написанные 35 лет назад!
Б. К.: Мы будем чередовать анализ поэтики Горенко и непосредственные выступления, пусть поэт и литературный критик Анна Аликевич скажет нам что-нибудь хорошее.
Анна Аликевич: Текст выступления опубликован на «Prosodia».
Б. К.: С нами сегодня человек, также не понаслышке знающий о современных издательских реалиях, как и Александр Переверзин, подвижнически занимающийся изданием современной поэзии. Позвольте представить вам редактора журнала Poetica Владимира Коркунова.
Владимир Коркунов: С текстами Анны Горенко я работал при составлении первого тома антологии «Уйти. Остаться. Жить» в 2016 году. На фоне других авторов, а там были яркие имена, эта подборка очень выделялась. Недавно вышла рецензия Михаила Бешимова, там была мысль о некоей поэтической периферийности Горенко; как минимум она оттуда считывалась. И я подумал, что все мы в некотором роде периферийны и не работаем на масскульт.
В миры Горенко нужно погружаться, проживать их. Нельзя считать первый слой и всё понять. Требуется больше глубины, вовлечения. Конечно, хочу сказать и о Горенко-гейте, как его назвали в сети. Я поддерживаю издание. Как редактор говорил Борису, что убрал бы тексты с цензурными правками вообще, потому что на той стороне литературного интернета обратят внимание. Конечно, пострадал бы и объём, и качество книги, это вопрос всегда сложный, требующий отдельной дискуссии. Мы должны понимать, в каких обстоятельствах находимся, даже думать о превентивных мерах. Если книга выйдет в Израиле, мы будем очень рады. А переиздание готовится?
Б. К.: Когда тираж закончится, будет второй и третий.
В. К.: Польза от гейта одна — много людей обратило на книгу внимание.
Б. К.: Да, «Фаланстер» запрашивает ещё и ещё книги, они хорошо продаются. Хотя, разумеется, это не окупает денег, вложенных в издание, но не в этом и цель.
В. К.: Многое говорилось об иронии Анны Горенко. Что мне важно — я не был знаком с Анной, но в образах её текстов всегда считываю какую-то неприлюдность, сломленность, нездешность. Еще до того, как мы начнём разбираться в её жизни и судьбе, её творчество срезонирует; и сердце начинает дрожать, когда ты сталкиваешься с этими стихами. Когда смотришь на этот образ. Она вся будто бы ушла в свои тексты, как гостья из других миров. Она могла быть разной, неприятной в том числе, как Елена Шварц, одной сплошной раной. Но Шварц перед смертью перечитывала тексты о себе. Могла ли это сделать Анна Карпа? В этом нет мученического ореола, который подогревает легенду. Я говорил на вечере памяти Софии Камилл, что она, увы, ждала, но не увидела свою книгу. И Анна не видела своих книг.
Я как издатель выпустил несколько сборников людей, страдавших зависимостями, в том числе из опасения, что они могут не увидеть своих первых книг. Мне было страшно понимать, что в мире мы остаёмся одни. Память нужна нам, а внимание нужно тем, кому его недодали, особенно пока они ещё живы. В этом плане проект «Уйти. Остаться. Жить» мне кажется очень важным. Хотелось бы, чтобы повода к созданию подобных проектов не было, чтобы мы все были окружены вниманием. И извлекать, доставать людей из условного небытия не требовалось бы. Хотелось бы, чтобы авторы не уходили до срока, на полуслове. В творчестве Анны мы видим контуры того будущего, которое могло бы стать сверхновым. Мы говорим о неслучившемся, читаем черновик жизни. От этого явственно испытываешь боль. Но такие проекты нужны, чтобы люди уделяли внимание тем, кто говорит со страниц своих посмертно выпущенных книг.
Б. К.: Не знал, что Елена Шварц перечитывала перед смертью рецензии на себя. Но я знаю, что Горенко перед смертью звонила Елене Шварц. Это зафиксировано в комментариях Владимира Тарасова, но не ясно, был ли там разговор. Однако в своих дневниках она писала, что поздно прочитала Елену Шварц, поразилась и сказала что-то такое, что она считает себя ковриком под ногами Елены Шварц.
Спасибо Владимиру Коркунову, а сейчас хотелось бы предоставить слово поэту и литературному критику Марине Марьяшиной.
Марина Марьяшина: Поэтика Анны Горенко для меня ассоциируется с парадоксальным временным сдвигом: её имя могло зазвучать сейчас, родись она в начале 2000-х. Расщепление субъекта речи, свойственное почти всем её стихам, наслаивание визионерских образов, создаваемое постоянной ломкой строки и некой хаотичностью перескока с «Я», зумерский (подчёркиваю!) сленг. У нее есть и «типа», и мат, и другие речевые признаки времени нашего, но никак не Израиля конца 90-х (несмотря на то, что детали места часто присутствуют в её стихах).
Но при чтении неизменно ощущение удивления: может быть, потому что с русской поэтической традицией Анна скорее играла, подмигивала ей то в прозе, то в стихах: «только приговых тех шестнадцать, айги ещё не считали», Бродский у неё пахнет нафталином, а вот Мандельштам и Цветаева обложены сладостями, они любимые. Русскоязычная поэзия будто воспринималась автором как чуждый, какой-то статичный, бронзовеющий монолит, за некоторым исключением. На уровне ощущений меня как читателя и автора, сформировавшегося на нашей почве, это и отталкивает, и в то же время притягивает.
Может быть, это ложный эффект новизны. Так из Советского Союза к нам возвращались стихи эмигрантов начала XX века: многим казалось, что они делали с языком нечто небывалое. Но вот что подкупает в стихах Горенко, так это, скорее всего, подчёркнутое отсутствие эгоцентризма: «я любая справа или слева / от ворот прекрасного Сайгона», говорит она. Не важно, кто. С одной стороны, мечта сбросить земные одежды, которая в итоге осуществляется не в стихах, а в реальной жизни поэта. С другой, «…я на улице одна среди погоды / и нечем даже денюжку поднять». По сути, ощущение-то то же самое, то есть выраженное по-своему общепоэтическое, вне делений на русское и эмигрантское: «душа грустит о небесах, она небесных нив жилица» (странно в контексте разговора о Горенко ввернулась здесь строчка из Есенина).
Главный, по сути, «движок» этих стихов — это грусть о небесах и в земной жизни попытки буквально развоплотиться через слово, при помощи слова. Отсюда распад субъекта, связанное с ним визионерство (наблюдение за собой как за объектом с разных точек, как бы изнутри, извне и над телом). Получалось это иногда лучше, иногда хуже, но меня привлекли строки, где дробится уже не только автор, но и его наблюдательный пункт становится вненаходимым:
Моё отражение, пришито прочно,
Плохо сидит на мне.
Есть взгляд из зеркала, оценка со стороны «отражение… плохо сидит» и есть еще какая-то «я», которая ощущает тело плохо надетым. Или же плохо надетым — отражение?
Над каждой строкой здесь останавливаешься и ломаешь голову, но это работает как своего рода «подключка»: чем больше каверз и двусмысленностей, тем больше вдумчивый читатель начинает понимать законы этого иллюзорного, полусновидческого мира, на который зачастую ещё накладывается дымка изменённого сознания. Есть в связи с этим два странных вопроса, ответы на которые не получить, поскольку автор мёртв: 1) Действительно ли записывала так, как видела и слышала? 2) Или всё же воссоздавала по памяти то, что в изменённом состоянии увиделось?
Наверное, эти вопросы наивные, но всё же подспудно ощущается по этим стихам и прозе, что Анна Горенко не была такой уж юродивой и оголтелой, хотя временами стихи производят такое впечатление. Видны большой читательский бэкграунд и вдумчивая словесная работа, видно мастерство нарочитой небрежности по отношению к строке. Причём все небрежности как будто стоят на своих местах. Как, например, здесь:
Сон… смертным потом волосы твои
к остывшей прилипают голове
о господи сейчас твоей щеки
я прикоснусь в снегу и траве
где ты стоишь пускай ни звук ни свет
уже не проникают до тебя
но для прикосновенья смерти нет
и жизни нет но только
ты любя
Алогичное стяжение образов создаёт эффект, что пишущий это — уже мёртв, при этом смотрит на себя. Одновременно мертвец здесь — это и есть «Господи», который умертвил любя. Стихотворение сделано мастерски и намеренно небрежно и легко: так в лоб целуют покойника.
О стремлении к эскапизму как части мотива «последовательного ухода» писала в предисловии Ольга Аникина. В стихотворении «Первый верлибр», например, мне показалось, что срезание с себя мяса маникюрными ножницами — скорее попытка выразить ощущение отсутствия контакта с собственным телом, в общем-то, привычное для героини, поскольку интонация здесь иронична:
немного гибкой этакой гуттаперчевой усидчивости
одолею и эту — разве остаток если назвать культя выйдет
и далее:
Ах ты меня уважил, ну, потешил — как ты не замечал:
я каждый день на улице бываю по чуть-чуть и я привыкла.
В шутку представляя себя патологоанатом над собственным же телом, лирическая героиня всё-таки преследует цель дознаться у «ты»: не больно ли, дорогой, тебе смотреть было бы на такое?
Пожалуй, Горенко — одна из немногих русскоязычных авторов, которым действительно удалось расщепление: не как явленный словесно представимый уход из жизни, не как поза или желание распасться. Распад дан как бы в картинках:
Убогие глаголы и проводка
снаружи стен
так близко находящаяся ветка
от ясных вен
она одна железная дорога
опасней нас
её железных дёсен длится нега
впадая в лес
Интересна и проза. В коротких рассказах Анна Горенко часто пользуется одним и тем же приёмом: у героев нет внешности, костюма, нет описаний жилища и т. д. Всё, что у них есть, это речь, минующая любые условности, и в речи эти герои видны, представимы. Опускаются все так называемые логические связи, остаётся только эмоция, либо выговариваемые героями обрывки мыслей, по которым читатель восстанавливает ускользнувшие за текст события. Пространство здесь, за счёт большой условности и алогизма, тоже, по сути, сновидческое, как и многие стихи.
По сути, это та самая полифония Достоевского, только на современный лад: хор голосов, из которого автор достаёт по одному, «слушает» и записывает.
Кто-то из них хочет в туалет, кто-то хочет женщину, кто-то просто смотрит вокруг и тогда совпадает в этой позиции с автором. Детали мира становятся условностью: мы слушаем вместе с Анной. Вот японец рассказывает, что любил злую женщину по имени Гинко, потом женился на другой, потом развёлся, потому что любил эту Гинко. И в конце автор вылазит будто из-за ширмы и говорит: «может быть, Гинко это я».
Или, например, появляется авторский взгляд со стороны уже в другом рассказе. Вот, буквально один абзац, где меняется фокус с «я» — на «он». Автор как бы вездесущ, и это тоже признак полифонии:
«Я дёрнулся и плакал, чувствуя, как боль шуршит вдалеке и всё громче, громче. Раньше ей доставляло удовольствие утешать меня и унижать, и мы вовсю развлекались, а тут она вежливо смотрела в окно, и я понял что я люблю её странно что произошло буквально теми же словами какими я всегда говорил и я хотел ей сказать, например, это сказать или хотя бы плакать.
Он решил проводить её ещё по лестнице и вдруг жалобно и удивлённо вскрикнул «хочу» и прижал её к себе, хватая. И какое-то время это продолжалось вечность, а потом прекратилось».
Кстати, скажу ещё пару слов о любви к пограничным пространствам у Горенко (как раз в контексте полифонии Достоевского): все лестницы, например, это же христианские лествицы Иакова, соединяющие землю и небо. Их у Горенко что в стихах, что в прозе много:
на лестничной клетке ждал неумело пил
распевал себе биографию как псалом
не снимая имени спал и она при нём
в настоящих чулках и эскимо в руке
Хотя неба, взгляда туда, не соединённого ничем, всё-таки больше:
* * *
припали крылья мои к спине
и воздух к дыханию глух
ты знаешь имя моё но не
его произносишь вслух
и вовсе поздно рассвет кладёт
мне на лицо ладонь
скоро меня господь приберёт
праздничный как огонь
ах он возьмёт меня насовсем
всего позволит просить
чем дальше от дома он скажет тем
легче всё позабыть
* * *
юннат беспризорный могильщик
ты клеил серебряный гроб
но что мне до смерти я птичка
я зоологический сноб
умелец роскошный курильщик
ты думал я жить не хочу
я жизни не знаю я птичка
я небо верчу
* * *
Тело за мною ходило тело
Ело маковый мёд
А теперь довольно, мне надоело
Я во власти других забот
Я в зубах сжимаю алую нить
К ней привязаны небеса
Я всё выше, выше желаю плыть
Я хочу оставаться сам
Гильотина света над головою
И мне дела нету до нас с тобою
Пусть они в разлуке, в беде навеки
Я сегодня сам и мосты и реки
Я огонь и трубы, вода и мыло
Я что хочешь, лишь бы тебе польстило
Я Ариадна скалою у грота
В зубах нитка, во рту монетка
Я себе Ариадна, Тесей и Лота
Я голубка, детка.
И солнца:
Видишь солнца алчный ноготь
На вчерашних небесах?
Дай ему лицо потрогать
Сквозь отверстие в глазах.
Нежный и бесчеловечный
Вкус изюма на язык.
Я с тобою к жизни вечной
И к бессмертию привык.
Б. К.: Возможно, есть вопросы к Марине Марьяшиной — или все покорены её интеллектуальным блеском? У меня есть несколько слов о молодых поэтах, поддержавших выход книги. Во многом это был инициировано Павлом Автоменко, привлекло внимание к пдф-версии, поэтому мы пригласили поэта Арину Мистриди, которая оживлённо отозвалась на выход «Королевской шкуры шмеля», послушаем её.
Арина Мистриди: Спасибо за книгу, её активно читают, в том числе у нас в РГГУ.
У меня никому не получалось объяснить, чем меня так завораживает Горенко. Вся её прелесть какая-то совсем непонятная, такая тайна, «слепое пятно», которое замечает в предисловии Ольга Аникина. Горенко прекрасна и неожиданна, она обладает уникальным ходом мысли, как бы «гуляющим и чуть прыгать», читать её просто приятно, но на глаза давит это «слепое пятно», тайный механизм её текстов, механизм, подчинённый логике суеверия, о которой пишет Евгений Сошкин. В детстве, каждый раз, когда мы с бабушкой собирались в гости, она просила меня надевать трусы наизнанку, это должно было защитить меня от сглаза. На мой взгляд, природа сдвигов (переворотов), как синтаксических, так и семантических, у Горенко — параноидальная.
отступление тьмы на поворот за Латрун
наоборот повтори
наступление тьмы за поворот на Латрун
Субъект здесь как бы уберегает «отступление тьмы», подменяя её «наступлением», выворачивает. Дальше:
отворот рукава возверни на один оборот
По этой же логике, сны, в которых умирают близкие, успокаивают (смерть человека во сне, как мы знаем, к долгой его жизни наяву). Нужно, чтобы всё неправильно, наоборот:
съев ломтик меда лучше смыться
не то поймают и простят
Лишая себя прощения, субъект как будто бережёт его, помещает в слепую зону. А рай в этом тексте выворачивается, прячется в ад: «то куда ты попала есть райский навязчивый сад / высоко это север а здесь не едят и не спят». Горенко подменяет большое маленьким, «дома как стопки детских книг», рай — адом, первое лицо — вторым. Субъект подменяется объектом: «инверсия мифа, при которой повествование ведётся от лица не субъекта-сказителя, а объекта, о котором он по всем внешним признакам должен был бы говорить», пишет Илья Кукулин.
Горенко переворачивает и даже вертит:
ты думал я жить не хочу
я жизни не знаю я птичка
я небо верчу
Таким образом, текст не зашифрован — заколдован. Образуется промежуток, это самое «слепое пятно», о котором пишет Ольга Аникина. Но хочу дополнить замечание Ольги.
У бородатых агам есть так называемый третий глаз, расположенный на макушке, — небольшой рудиментарный орган, чувствительный к свету. Он позволяет различать свет и тень, обнаруживать хищников сверху (птиц), хотя агама неспособна запрокинуть голову. Это такое слепое пятно наоборот, и, на мой взгляд, в этом характер визионерства Горенко. Её субъект модифицирован, он обладает дополнительным (как бы лишним) рецептором: «а я всё это видела своими глазами одновременно».
Что за птица летает над головами этих текстов — уже другой вопрос. А может быть, птичка просто вертит небо, и ничего страшного.
Б. К.: Спасибо Арине, приятно, что книгу читают среди молодых поэтов, и в том числе в РГГУ. Сейчас, кстати, выступит профессор РГГУ Александр Марков.
Александр Марков: В 1990-е годы чтение Анны Горенко было неразрывно связано с контркультурным дискурсом, сформированным позднесоветской андеграундной традицией и её постсоветской рецепцией. Читатель той эпохи, вооружённый интуициями, восходящими к батаевскому опыту и его фукольдианской ревизии, видел в её текстах прежде всего документ с территории исключения — пространства, где власть нормы утрачивает силу, а на её место заступает суверенность предельного опыта. Игла в этом контексте читалась не столько как наркотический инструмент, сколько как технология производства истины — аскетическая практика, ведущая к обладанию собой через утрату себя. Горенко воспринималась как фигура, осуществляющая радикальный жест отказа от социального контракта, её поэзия — как свидетельство из зоны молчания, где возможна подлинность, недоступная в пространстве симулированного позднесоветского и раннепостсоветского бытия.
Одновременно с контркультурным прочтением сосуществовало иное — постмодернистское, рассматривавшее Горенко в парадигме «смерти автора» и тотальной цитатности. Её псевдоним, отсылающий к Ахматовой, её центоны из Бродского и Мандельштама, её игра с классическими размерами — всё это идеально ложилось в прокрустово ложе теорий Ролана Барта и Юлии Кристевой. Горенко казалась идеальным автором эпохи заката большой литературы: она не создавала новые смыслы, но виртуозно перекомбинировала старые, превращая традицию в игровое поле. Её трагическая гибель в этом контексте прочитывалась как последний, самый радикальный жест деконструкции: смерть автора становилась буквальной, утверждая окончательную победу текста над создателем. Миф о поэте-демиурге, творце миров, рассыпался окончательно, уступая место фигуре оператора знаковых систем.
Однако уже тогда, в конце 1990-х, наиболее чуткие читатели (такие, как Евгений Сошкин и Данила Давыдов) улавливали в поэтике Горенко нечто, что сопротивлялось как контркультурной героизации, так и постмодернистской иронии. Это было ощущение тупика — невозможности высказывания в рамках существующих дискурсивных практик. Горенко искала новые основания для поэтического акта, но искала их не в теории, а в экзистенциальном эксперименте над собой. Её расщеплённый субъект, её «я», которое «не знает жизни», потому что оно «птичка, вертящая небо», — это попытка найти точку опоры вне антропоцентричного мира, вне логоса, вне культуры. Попытка, обреченная на неудачу, но оттого не менее значимая. Это было предчувствие того, что станет очевидным два десятилетия спустя: старый мир кончился, а новый ещё не обрел языка.
Сегодня, в эпоху антропоцена и гибридных онтологий, мы читаем Горенко иначе. Наши интеллектуальные линзы отточены работами Аннмари Мол, научившей нас видеть тело не как единую сущность, но как множественную реальность, конструируемую различными практиками. Тело Горенко в этой оптике перестаёт быть субстанцией, которую разрушает игла, и становится событийной поверхностью, где встречаются разнородные агенты: химические соединения, культурные коды, болевые импульсы, поэтические ритмы. Ее «такими ннасекомыми ножничками столько мяса» — это не метафора саморазрушения, а точное описание онтологической работы: практики, в которой тело постоянно пересобирается, теряя одни органы и обретая другие. Игла оказывается не инструментом убийства, а протезом, расширяющим чувствительность до масштабов космоса.
В этом новом прочтении принципиальную роль обретают не-человеческие агенты, населяющие поэзию Горенко. Ее «серебряный гроб», её «капустницы в холодце подмытые марганцовкой», её «полупустыня», поставленная на ребро, — всё это перестает быть фоном или символическим рядом и становится полноправными участниками событий. Культурная география, сместившая фокус с человека на ландшафт, позволяет нам увидеть в её израильско-русском пространстве не просто биографическое обстоятельство, а активную среду, формирующую высказывание. Пустыня говорит через неё так же, как говорит через неё русский стих. Предельный опыт действует в ней так же, как действует традиция. Мы перестали искать в Горенко человека, который страдал и писал, и научились видеть в ней узел, точку схождения множества сил и агентов. Это чтение не отменяет трагедии, но переводит её из плана психологии в план онтологии — где она, возможно, всегда и находилась.
Б. К.: Многие упомянули, что в книгу вошла проза Анны Горенко, что она фрагментарна и разнообразна. К нам пришли Илья Склярский и Кирилл Ямщиков, два критика и одновременно прозаика, которые проанализировали её прозу. Давайте их послушаем, начнём с Ильи Склярского.
Илья Склярский: Мне кажется ценным, что в книге есть не только стихи, но и проза Анны Горенко — это позволяет представить её как автора более целостно. Некоторые компоненты её прозы представлены и в стихах Горенко — фрагментарность и сюрреальность. Я думаю, что это не столько сюрреалистическая, сколько сновидческая литература. Мы видим здесь ассоциативную логику сна, образы сна, а также распространение и движение текста, связанное с тем, как это происходит во сне. Кроме того, в текстах присутствуют некие персонажи — «ночные люди», «ночной человек», которые живут в ином пространстве, пространстве ночи, подразумевающей иной характер переживаний, и здесь важно это раздвоение. Первый текст прозаического отсека дневной, максимально бытовой, приближен к зарисовкам увлекательной эмигрантской прозы. На контрасте с последующими он выглядит как удачная, несколько обманная точка входа. В последующей, основной прозе раздела важна традиция сакральной речи, но не религиозной, а сказочной, речи сказителя, что заметно на уровне сюжета и манеры. Это своего рода рассказ-предание нового времени. Мы наблюдаем за судьбами героев, которые сталкиваются с мистическими событиями, происшествиями, неясно, насколько они явлены в том виде, в каком о них написано. Здесь также проявляется женственность в её созидательном смысле, в форме речи. Иной полюс этой категории — эмоциональность, экстравагантность, которые также ассоциируются у меня с речевым потоком. Горенко находится в перемещении между масками, через которые можно высказаться, что-то создать — создать образ за пределами «Я». Все эти черты соединяются в общей попытке вырваться за пределы клетки речи, письма.
Кирилл Ямщиков: Вспоминая расстрелянного в 1937 году лингвиста и востоковеда Евгения Поливанова, литературовед Виктор Шкловский обронил когда-то замечательную в своей парадоксальности фразу: «Он был самым обычным гениальным человеком». Вот примерно ту же характеристику я хочу перенести на личность поэтессы Анны Горенко (1972 — 1999). Проза её, как мне представляется, требует ключа, детального комментария — от непосредственных участников событий, которые зачастую всплывают в этих гротесках и миниатюрах. Перед нами тексты, не имеющие самостоятельной ценности, — в отрыве от биографии поэта они попросту непонятны, темны, закрыты. Герметика как она есть.
Но в контексте жизни и смерти Горенко, её непростого — во всех отношениях — творчества эта проза обретает сакральное, исключительное значение. Таково, скажем, мышление обычного гениального человека. Оно, замечу, довольно странного происхождения. Перво-наперво вспоминается Осип Мандельштам и его «Египетская марка» (1921), «Четвёртая проза» (1930-1931) — опыты, вырывающиеся из жанра, опрокидывающиеся, неуёмные и строптивые, — а можно, с другой стороны, вспомнить «южную школу», ранних Юрия Олешу, Валентина Катаева, отчасти (в направлении уже ОБЭРИУ) Дойвбера Левина.
Важен здесь не факт внимания: к парадоксу как стилеобразующему принципу. Все прозаические тексты Горенко — это, как правило, истории на случай, виньетки, фрагменты общего лирического нарратива. Схолии, предположим, отрывистые представления о лишённом цельности галлюцинаторном мире. Этакая шагаловская деревня, где соединились и австро-венгерский сецессион, и одиночка Бруно Шульц, и Шолом-Алейхем, и даже Исаак Бабель. Как не уловить схожести голосов? Человек, написавший о том, что бисквиты пани Элизы «пахли, как распятие», явно мыслит теми же категориями парадоксального (а вместе с ним и трагедийного), что и Горенко.
Также всё это близко стихии Леонида Добычина. Взгляд на самое обыденное, малоприметное — сквозь оптику свихнувшегося, драйвового интереса. В том числе добычинская формула, которую Горенко развила бессознательно, сугубо эмпирически. Её проза есть прямое продолжение её же поэзии, то есть размышление о тех же материях, но иными художественными средствами. «Эта женщина лгала и была “пафос”», «ему явно хотелось применить какие-нибудь иголки под ногти», — оно, в общем-то, отдаёт гран-гиньолем, опосредованным театром ужасов («балаганчиком», что напрямую у Горенко встречается), намеренно смешащим, а не ужасающим. Добычин, пропущенный через культурный андерграунд Тель-Авива девяностых.
Перед нами сюжеты, не имеющие возможности быть законченными, ясными, диковинки, обрушающиеся через страницу-две, поскольку не имеют конечной остановки, не домысливающиеся вообще. В лучшем случае — «шум времени», обрывки живой речи, глоссолалия переулка, та ещё задачка литературоведам: разгадать, где в прозе Горенко отзвуки конкретного дня и конкретной улицы, а где абсолютная, дистиллированная выдумка. «Жизнь протекает в предместьях». Этой фразой можно очертить подход Горенко к прозаическому курсиву: необязательная, фриджазовая игра в слова, сайкобилли в прокуренном полночном баре.
Всё это близко мультикультурному пространству flashfiction и актуальной — на момент конца XX века — израильской литературе: примерно тогда начинает публиковаться Этгар Керет, и мне думается, что его интонации порой очень близки интонациям Горенко. Рассматривать её прозу увлекательно в сопоставлении с её же поэтическим наследием, ближайшими по духу и времени авторами, и, думается, подлинное время изучения поэзии/прозы Анны Горенко как литературного феномена ещё только предстоит.
Скажу, подытоживая, и о том, что Горенко — прозаик отстранённый, последовательно несерьёзный: так ныряли в прозу музыканты, культурологи, авантюристы, вот, допустим, Лидия Ланч или наш грустный мечтатель Веня Д’ркин. Домашняя, незатейливая, кустарная во многом попытка сотворить чудо. Этой непосредственностью проза Горенко и подкупает — ключевое, как мне верится, чувство, возникающее при чтении этих довольно абстрактных, переходных высказываний. У Олеши была «эманация изящества», а тут, пожалуй, эманация декоративной элегантной небрежности.
В одном из текстов Горенко объясняет правила своего присутствия в мире путём довольно скрупулёзного перечисления. Завершается оно словами: «Играть всегда». Полагаю, эта трагикомическая игра на грани или за гранью допустимого и была основой художественного метода Горенко, её эстетической, метафизической борьбы. В первую очередь мы читаем, слышим, осознаём поэта, и об этом забывать нельзя. Проза же остаётся любопытной, юркой, но всё-таки аномалией, к которой невозможно подступиться, которую невозможно расшифровать: поскольку мы не Владимир Тарасов и явно не обладали возможностью расспросить Анну Горенко обо всём напрямую.
Б. К.: Мы не Тарасов, мы другой. Спасибо за такое блистательное выступление. Я в восторге от того, что происходит, сколько читателей прибавляется у Анны Горенко. Нам в этом помогает Елена Кукина, которая прекрасный литературный критик и тоже работает над антологией «Уйти. Остаться. Жить». Давайте дадим ей слово.
Елена Кукина: В соответствии с намеченным Борисом чередованием мой отклик будет не аналитическим, а непосредственным.
Читая Анну Горенко, я заметила, что, хотя об этом авторе немало сказано и написано, в моём личном восприятии её поэтика как будто ускользает от описания, от аналитики, активно вытесняя аналитику и уступая место удивлению. Это удивление более всего связано с сочетанием на первый взгляд несочетаемых элементов поэтики: мандельштамовской ясности, «сладости» с некоторой причудливостью и, я бы даже сказала, «чудинкой», которую я про себя называла обэриутской, пока не услышала Михаила Вистгофа, который называет её сюрреалистической. Спасибо за найденное слово, Михаил. Для меня эта «чудинка» стала очень лёгким входом в поэтику Анны Горенко, позволила погрузиться в её более сложные, драматичные, действительно раздробленные разрозненные миры.
Отличаясь от всех остальных спикеров, я хотела бы сделать акцент на текстах и почитать.
дома как стопки детских книг
лежащих поперёк
возьми меня с собой на юг
где каменный песок
возьми снеси меня к себе
где лёгкая вода
смотреть как тихо почему
целует никогда
— кроме всего прочего, это ещё и удивительно легкое и светлое стихотворение на фоне других текстов Анны.
Там краеведческий музей один лежит на пепелище
Мой дом! Скорей, беги к нему
но нет Один чердак туману покорный реет над землёй
а где же оба этажа
кирпичной смерти незадача
***
Не правда ли ты хорошо помнишь
солнечные дни и свои детские мечты.
Твои детские мечты так напоминают мои детские мечты
так напоминают нашу общую действительность —
ты живёшь на краю неба я на краю земли между нами
ходит автобус, но вот
задумано было — трамвай, и покуда не будет трамвая,
мы никуда не поедем.
Не правда ли ты также ясно можешь сочинить
как я могла бы жить если бы мир был бы устойчивее
а жизнь не была такой
бесконечно длинной.
Не правда ли ты дождёшься зимы и её подобия погоды
и мы будем глядеть
я на твой почерк и ты на мой голос
как если бы принц решил не целовать спящую красавицу
пока сама не проснётся.
И ты знаешь что есть
физическая боль
белая ночь
ветер пустыни
грамматический разбор словосочетаний
а я всё это видела своими глазами одновременно.
Очень интересный текст. В нём я чувствую и родство с упомянутым Ольгой Аникиной в предисловии Егором Летовым, и, как я сейчас подумала, здесь что-то есть и от сказок Вени Д’Ркина.
СЕВЕРЪЮГ
Любовь есть ночь: Бог не видит любящих.
Сартр
Мы жили в раю мы не знали что делать с собой
свет возле окон боялся войти как живой
Между воды нам вложили пластинку сухих
на четырёх цеппелинах лежащих небес
Звёзды за городом резали взвившийся лес
пение леса летело на ломтики крыш
В наших краях время темнее слюды
здесь же в раю зима и бела и темна
и между нами свобода стоит как стена
Жили в раю увернувшись от медной иглы
бедной войны и торговли и воли слепой
Выйдешь — прохожие все влюблены или злы
Только воротишься — и затомишься собой
холуй трясётся ложи блещут
и мачта гнётся и скрипит
и я лицом в чужие вещи
от удивления визжит
съев ломтик мёда лучше смыться
не то поймают и простят
нет я не сможет возвратиться
в заветный край простых цитат
всё что звалося сердцумило
теперь зовётся обылом
твоя чернильница остыла
луна сгорела под столом
Измывайся как прежде и каменный рай и литой
изводи своей смрадной нетрудной своей красотой
и коростошный клюв грифонов с монет и ворот
щедро вскармливай слизью и бронзовый слизывай пот
то куда ты попала есть райский навязчивый сад
высоко это север а здесь не едят и не спят
кто о достоинстве и равенстве накажет
кто вынет лести коготок из горла твоего
рот аккуратно запаяй и шторы опусти
приди к себе а там сидит письмо
Тереза я тебя люблю но знай что кровь твоя сладка
рот аккуратно запаяй и шторы опусти
моя любовь повсюду здесь но кровь твоя сладка сладка
В южном раю среди статуй одетых под снег
странствуй одна в изобилии дареных нег
чтобы уснуть ты обязана что-нибудь съесть
на четырёх цеппелинах витает небесная честь
* * *
припали крылья мои к спине
и воздух к дыханию глух
ты знаешь имя моё но не его произносишь вслух
и вовсе поздно рассвет кладёт
мне на лицо ладонь
скоро меня господь приберёт
праздничный как огонь
ах он возьмёт меня насовсем
всего позволит просить
чем дальше от дома
он скажет тем легче всё позабыть
* * *
Поскольку мы говорим о книге, я хотела бы, неизбежно повторяясь, еще раз сказать о её значимости — и в том числе личной значимости для меня. Как и Марина Марьяшина, я знала этого автора по публикациям в сети, по антологии, но не погружалась, не осознавала, и, наверное, меня по большому счёту «не цепляло». Большая и новая книга оказалась новой возможностью, хорошим поводом, чтобы погрузиться в автора, понять и осознать её масштаб, значимость и красоту. Уверена, что таких читателей тоже много.
Уже упомянутый «горенко-гейт» показал, что эта книга всколыхнула много важного, вскрыла и показала многие напряжения. Удивительно и показательно, что эти напряжения опять между «оставшимися» и эмиграцией, то есть конфликт случился с той самой эмиграцией, к которой Горенко принадлежала, хотя и отталкивалась от неё.
В заключение хочу рассказать маленькую историю о том, как меня удивил Борис. Мы оказались вместе в поездке в то самое время, когда этот конфликт разгорался, когда все происходило и когда я сама переживала. Борис удивил меня спокойной и ироничной реакцией на всю эту историю, я подумала, что так и надо.
Спасибо Борису и за книгу, и за стойкость.
Б. К.: Спасибо огромное Елене Кукиной. И хочется продолжить выступлениями молодых поэтов. Леонид Комьев дружески, тепло и глубоко написал предисловие к книге Матвея Цапко. И поэтому интересно, что он скажет о Горенко.
Леонид Коммьев: Поэт Шамшад Абдуллаев однажды сказал, что «плодотворно то, что неизвестно». Для меня стихи Анны Горенко стали своего рода jamaisentendu («никогда не слышанным»), в них существуют ещё не бывшие со мной ощущения витальности и финальности. Они пронизаны темами телесно-культурного самоумаления и томления, как вкусами разнообразных плодов (в частности изюма, мёда, рахат-лукума и сластью как таковой), так и ощущениями траты, сгорания, потери и затемнения.
Темы томления и самоумаления, иногда прямо проговариваемые, ярко выражены в таких авторских текстах, как «Первый верлибр», «Видишь солнца алчный коготь…», «Томлению внемлют случайные мысли…» и другие. А самыми важными строчками в книге для меня стали «смотреть как тихо почему целует никогда». Указанные темы будто объединяются в ней, становятся общим урожаем поля еврейской и русской духовных культур, обе из которых глубоко и религиозно онтологичны.
Стихотворения Анны Горенко обладают повышенной температурой (вероятно, это только отчасти объяснимо сквозным для поэтики автора мотивом горения, поскольку оно происходит при высоких для обычных вещей температурах). Когда, при повышенной температуре тела и сознания (например, во время жара), читаешь тексты Анны, можно различить, что им по духу более свойственны подвижность, горячность, передвижение на линии срыва.
Согласно другой цитате Шамшада Абдуллаева: «Литература — это возможность не быть». С её помощью я бы акцентировал внимание в другой плоскости, той, где человеческое существование не столько соотносится с отрезком биографической жизни или местом в литературном пространстве, сколько предстаёт творческим выбором самоопределения в «едином миге вечного» (пользуюсь словами о. Павла Флоренского). Именно с этой позиции самоумаление прожигает небытие.
Хотелось бы кратко охарактеризовать модальность стихотворений Анны Горенко, какое направление указала её поэтическая энергия для всех нас. «Поэзия должна…» будет всегда взята в кавычки, сама эта конструкция оказывается как зверь в силках, тогда когда для выражения нужно что-то более действенное и живое. Основная составляющая поэтического движения Анны Горенко — лёгкая, нерациональная, отбрасывающая тень не из надобности, а по свободной воле, направляет нас к поэтической сверхзадаче не быть. Не быть именно в том смысле, как сказал Шамшад Абдуллаев, то есть не быть частью того, что есть, что уже готово для присвоения, для определения, для очерчения. Гореть из небытия, как Анна Горенко.
Б. К.: Из не заявленных спикеров кто-то хочет что-то сказать, спросить? Если нет, тогда послушаем обращение к нам Веры Калмыковой.
Вера Калмыкова: Анна Горенко, конечно, поэт мандельштамовского склада. Как многие наследники Мандельштама, она шла дальше.
Исторически сложились две концепции поэзии как «совершенной речи», если воспользоваться определением Валерия Брюсова. Первая — античная: совершенная речь должна быть прозрачно-ясной. Вторая, условно скандинавская, — противоположная: совершенная речь имеет божественную природу и не должна быть понятной профану, для которого остаётся «тёмной».
Где-то между этими двумя крайностями мы все и существуем в поэзии — по выражению русско-итальянского поэта Эвелины Шац, «от бормотанья к бормотанью». И вот эту идею «бормотанья», близкую Мандельштаму, творчество Анны Горенко, на мой взгляд, и воплощает. Хотя есть у неё и почти афористичные, формульные строки:
Страсть достигая уст
душит
живую
речь
Но таких случаев сравнительно немного. Анна Горенко делает другое — она уходит от значения слова, причём уходит стремительно. Насколько это делалось осознанно, я не знаю и никто, видимо, не знает. Себя, свою речевую личность сконструировать нельзя, это относится к божественной природе поэзии. Иногда к поэтическому смыслу Горенко приходит, иногда нет. Иногда вообще от него отталкивается, отказывается даже с некой агрессией. «От бормотанья к бормотанью…»
шведская датская лодка гуляет во тьме
чёрная бабочка рядом со мной на стене
знай я носящихся лодок боюсь и огня
бабочек справа и слева и возле меня
Какой странный диапазон — между варягами и бабочкой! В этом стихотворении очень сильная аллитерация на л, которая ближе к финалу то ли уравновешивается, то ли подчёркивается р:
выйдешь на улицу лодка несётся смеясь
вёслами врозь на ладонях поющая грязь
дома вся тьма или гости с железом в руках
демоны воют в зелёных зачумленных рвах
Динамическое соответствие — или несоответствие, в зависимости от точки зрения — одновременно и слышится диссонансом, и создаёт ощущение гармонии поверх смысла, даже поэтического смысла. Визуально лодка — бабочка — коралл — явления из разных рядов, но зачем выстраивать линеарные соответствия?
В день торжества электросвета
в час накренившегося лета
мне снится город заповедный
весь набережный весь подлёдный
из ночи плотной непроглядной
где выпросталась дверь парадной
мне снишься ты в дожде и стуже
в ознобе в бедности и хуже
но всякий раз в густом покое
когда ни словом ни рукою
ни силой воли ни досадой
ответного не вырвать взгляда
Начинается оно по-бродски, а завершается далеко не только от Бродского — вообще от кого-либо в русской поэзии: потрясающий финальный образ покоя-равнодушия, покоя-нечувствия передаёт бессилие лирической героини, будто она разбившаяся о скалу волна.
Мы могли бы жить на малой садовой
и деревянный пол непересказуем
я люблю тебя Скажи мне другое слово
недоступное лёгким дёснам и поцелуям
кровь в реке империи для питья легка и приятна
и от надсадной чести ломило зубы
давай вернёмся за грошик лодкой обратно
где у всех в дыхательном горле медные трубы
Деревянный пол, пение досок при шаге, «непересказуем». Это очень точное описание реалии: доски такого пола действительно издают каждая свой звук, и при переступании получается действительно мелодия. Анна Горенко очень точна и в этой детали, и в иных, и если у неё ряд лодка — бабочка — коралл, да ещё и варяги в придачу, значит, читатель должен разгадать эту темноту, высветлить её для себя внутренним усилием.
«Скажи мне другое слово»… Какое — другое? Чем говорят деревянные доски? Отличное от «люблю»? Дальше лёгкие — дёсны — поцелуи — зубы — дыхательное горло, т. е. рот и речевой аппарат. Говорение. И медные трубы, искушение славой и властью, в русской культуре этот образ окрашен сугубо отрицательно. Между личным и социальным мечется лодка, лёгкая, непрочная и неустойчивая, как и человеческая физиология, прочная лишь в слове.
Горенко всё время накидывает смыслы, один за другим, на основе фонетической близости; «сваи стропила кровь кровь асфальт диабаз // дуб мочало орех Иисус хранивший нас».
Всё, что касается говорения и посвящено, казалось бы, любви, рождению признания и призыва к близости, в результате разрешается темой творчества — творчества поэтического звука и поэтического образа.
отвесной паузой дыханье
согласных дробное признанье
чужого переливы пенья
одно волшебное мгновенье
Если моя интерпретация верна, то это один из самых интересных в русской поэзии последних десятилетий момент перехода одной темы в другую.
Б. К.: Спасибо огромное. Вот мы слышим какие-то кухонные приготовления на фоне, и в Горенко много соотнесения простого быта и символики, когда она обращается к адресату: «Ты это видел? Ты это видел?». Как бы подначивая его. Давайте дадим слово Михаилу Вистгофу, чтоб он продолжил свое выступление, а потом песню на стихи Горенко исполнит Дариа Солдо. Сейчас Ольга Аникина скажет несколько слов о своих впечатлениях от презентации, поскольку ей нужно уходить.
(Ольга Аникина благодарит и прощается, уходит)
(Вистгоф заканчивает своё выступление, см. публикацию на «Дегусте»)
(Звучит песня Дарии Солдо на стихи Анны Горенко).
Б. К.: Спасибо Дариа Солдо и спасибо вам, друзья, за счастье разговора об Анне Горенко. Подходите, книги есть у нас. И хочется проанонсировать следующее мероприятие 28 марта в Питере в книжном «Во весь голос». До новых встреч.
