Иван Мартынов — прозаик, видеоблогер (ведёт канал «Историк с бокалом»). Родился в 1997 году в Москве. Учился во Всероссийской академии внешней торговли Министерства экономического развития Российской Федерации на факультете международной экономики.
Автор романа «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона в России. 1905» (2026) и повести «Сволочь» (2026).
Победитель конкурса «Золото русской литературы» (Ясная Поляна, 2026). На портале Textura публикуется впервые.
Редактор публикации — Елена Черникова
Сдача
В магазине «Полушка» две кассы стояли так тесно, что кассиры за годы срослись локтями. Слева сидела тётя Валя, справа — Аркадий.
Тётю Валю я всегда видел светилом, спустившимся к нам, смертным. Юных покупателей она звала «котятками» и давала карамельки, старикам докладывала из своего кармана. Над ней посмеивались: блаженная, облапошат. «И то верно», — соглашалась она и делала по-своему.
Аркадий же отражал. Он возвращал человеку ту меру, какою тот мерил сам: бросит покупатель мятую купюру — Аркадий скатает сдачу в такой же комок и отправит щелчком; другой сыплет мелочь, чтобы раскатилась по ленте, — получит сдачу горстью и с той же высоты. Лица покупателей надо было видеть: рот раскрыт от возмущения. Как к ним могли так отнестись?
Однажды бородач в кожанке кинул чипсы на прилавок так, что пачка прилетела Аркадию в лицо. Аркадий поднял, пробил и, не проронив ни слова, кинул обратно. Рядом стояла девушка со включенным стримом. Ролик назвали «Справедливый кассир». К пятнице Аркадия знал весь город, к воскресенью — половина страны.
Толпа пришла не благодарить. Люди пришли за зрелищем. Возмездие мы готовы разглядывать бесконечно: око за око, скомканные деньги за скомканные деньги. Это тебе не доброта, которая никому не интересна. Это правосудие.
Директор ходил счастливый: выручка утроилась. Он предложил Аркадию «делать что-нибудь эдакое почаще, для контента». Тот ответил коротко: «А зарплату в пять раз увеличите?» Директор отступил.
Тётю Валю за всё время не снял никто. Доброта — не аттракцион, ролик «Кассирша была добра» не наберёт и десяти просмотров.
Вечерами Аркадий выходил на задний двор кормить бездомных кошек. Приносил курицу, которую варил специально для пушистиков. Человека он разлюбил, а от нежности избавиться не сумел.
Однажды местный пьяница обругал тётю Валю при всей очереди. Она не ответила, но ответил Аркадий — тот, кто никогда не начинал первым. При всех описал хаму его жизнь: как тянет деньги из соседок, как пропил мозг и семью. Отмерил человеку его самого полной мерой.
Тётя Валя долго молчала, потом сказала:
— Не надо было, Аркаша. Он же не со зла, он от беды. Зря ты так…
И отвернулась. Ей было больнее не от пьяницы, а от защитника. Ударили бы её саму — стерпела бы, но чтоб при ней рубили с плеча — этого она снести не могла.
Так и просидели весь день молча: Ветхий Завет и Новый, две кассы и стойка с акционными товарами между ними.
Осенью тётя Валя ушла. Ушла тихо. Напекла пирогов, угощала всех, обняла меня — и тут я понял, что за столько лет не узнал ни фамилии её, ни адреса. Она была как лампа в коридоре. Свет из «Полушки» вынесли вместе с ней буднично, как выносят стул. Вкатили железный ящик самообслуживания.
Под Новый год бабушке не хватило двадцати трёх рублей. По всем правилам зеркало должно было вернуть ей смущение и оставить без покупки. Аркадий, не поднимая глаз, будто делал что-то постыдное, полез в карман, достал деньги и доложил. «Берите», — буркнул он сердито. И отвернулся к пустой кассе, где теперь мигал железный ящик.
Корабль-призрак
Бойся не тех кораблей, что тонут, а тех, что боятся утонуть.
Старая моряцкая поговорка
I
Брамсельная шхуна «Надежда», пятый год ходившая под английским флагом, резво рассекала волны Атлантики. Ветер до отказа надувал белоснежные паруса, и гордый флаг трепетал над грот-мачтой, ловя каждый порыв. Величию империи, которой судно принадлежало, пока ничто не сулило беды: Бостонская гавань, откуда оно держало курс на юг, всё ещё крепко сидела в руках английской короны.
Среди экипажа торгового судна самым приметным был старый кок Роберт с золотой серьгой в ухе и лазурно-голубыми глазами, вечно щурившимися то ли от солнца, то ли от привычки не доверять никому до конца. Серая рубаха на нём извечно была наполовину расстёгнута, и на загорелой груди виднелась татуировка петуха — такие набивали себе многие матросы, веря, что эти твари хранят от смерти в открытом море. Люди, чья жизнь проходит между небом и водой, редко бывают несуеверны.
В свободные часы Роберт любил травить байки — от иных мороз бежал по коже даже у него самого, хотя добрую половину он подавал уже вторым, а то и третьим пересказом, щедро сдабривая небылицами. Особенно матросы любили истории о пиратах: период вольницы давно кончился, имперские флоты выжгли её калёным железом, и золотой век флибустьеров, дотянувший едва ли не до двадцатых годов нынешнего столетия, теперь жил только в байках у огня да в сумраке нижней палубы. Изредка ещё случались стычки, но грозные громады флотилий под чёрным флагом с черепом и костями, вольные острова и потаённые бухты остались уделом рассказов таких стариков, как Роберт.
Сегодня вечером в трюме собралась добрая дюжина матросов послушать очередной сказ. Шорохи вокруг стихли, только волны мерно били в борт, отсчитывая такт.
— На просторах Карибского моря чего только не случалось, — начал Роберт, понизив голос. — Верить или нет — дело ваше. Но капитан того судна, где я имел честь служить, видел это своими глазами и рассказал мне слово в слово, как оно было. Так слушайте…
Он помолчал, дав тишине сгуститься.
— Звёзд на небосводе целая россыпь, только мерцали они тускло, как через мутное стекло. Луна стояла круглая, как блин на сковородке, и едва цедила свет на палубу. И вдруг — ветер. Резкий, порывистый, будто кто-то разом рванул все паруса. Капитан уж решил, что быть шторму, готовился орать на команду. Но ветер стих так же внезапно, как явился. Тишь да теплынь словно по волшебству, даже волны в страхе придержали дыхание. И тут видят: совсем близко качается на воде корабль. Огни на палубе горят. Капитан наш достал подзорную трубу и не увидел на том судне ни единой живой души. У штурвала никого, ни звука не доносится с той стороны. Вдруг руль как пошёл вращаться сам собой, точно невидимая рука взялась за него, корабль стало разворачивать бортом к волне. Капитан побелел, смерть своей костлявой рукой провела по его лицу.
Белобрысый юнга слева не утерпел:
— Роберт, ну не могло же там правда никого не быть. Может, руль просто ветром сорвало, а команда… ну, попряталась в трюме, или хворь их скосила.
— Хворь всех разом? — фыркнул Билл, кряжистый чернявый матрос с исцарапанными кулаками, сидевший напротив с яблоком в руке. — Не смеши! Пираты это были, говорю вам. Вырезали всех и ушли, прихватив добро.
— Да, парни, вы даёте, — покачал головой Роберт. — Повторяю: огни горели. Руль крутился не слегка, а всерьёз, будто кто-то невидимый его вращал. А после корабль тот на всех парусах ушёл, и наш капитан догнать не смог, хотя, сдаётся мне, не очень и хотел. Команда была в ужасе, сам он тоже, чего уж скрывать. Молва идёт: этот корабль-призрак вот уже сотню лет бродит по морям, а команда его, незримая нашему глазу, не может отправиться на тот свет за грехи свои великие. Прокляты и обречены вечно править шхуной. А я вам не сказку рассказываю! Мне это поведал человек, с которым я десять лет ходил бок о бок и в правдивости слов которого не имел повода усомниться ни разу.
Молодой юнга Джонни постоял молча, не найдя что возразить, и наконец спросил, широко распахнув глаза:
— Невероятно… Что же они такого натворили, что подобная кара настигла их?
— Судно-то пиратское, — Роберт понизил голос до шёпота. — Из самой грозы морской — Чёрной Бороды флотилии. Когда стоишь на палубе и вдруг налетает шальной, ниоткуда взявшийся ветер, молись, чтобы не повстречать этот корабль. Ведь неведомо, чем кончится такая встреча. Сколько судов пропадает в море бесследно… может, кто и повстречал ту призрачную команду да и сгинул страшной смертью, а может, сам обратился в нежить, кто ж знает.
Билл, дожёвывая яблоко и лениво отводя взгляд, фыркнул:
— Чертовщина. Слабо верю, но спорить не стану, Роберт. Без толку.
Разговоры ещё повисели немного в воздухе, потрепыхались, как пламя тухнущего костра, и стихли. Команда мирно засопела в люльках, покачиваясь в такт волне, и храп слился в один нестройный оркестр. Только Джонни долго лежал с открытыми глазами, глядя в темноту над головой, раздумывал и в тайне от всех боялся.
II
Раннее утро согнало со шхуны остатки ночного морока. Солёный ветер трепал загорелые лица матросов, все были при деле. Капитан Филипс — гладко выбритый мужчина лет сорока, в щегольском камзоле, в котором не стыдно пройтись и по бостонским улицам, — расхаживал по палубе, что-то прикидывая в уме.
Тут дозорный крикнул с мачты, что по левому борту показалось судно. Капитан взял в руки подзорную трубу.
— Торговая шхуна, — сказал он, — «Виктория», под нашим флагом. Идёт, видимо, тем же курсом.
Прошло немного времени, и команда, ещё жившая вчерашний легендой, узнав, что перед ними самое обычное британское судно, и наконец с облегчением выдохнувшая, получила новую, куда менее приятную весть.
— Но я не вижу никого на палубе, — процедил Филипс, не отрываясь от трубы, — даже рулевого. Что за чертовщина…
Он смотрел ещё долго, и ни одной трезвой мысли не шло в голову. Вся команда, и без того взвинченная, увидев его реакцию, разом впала в оторопь. Встреча с призрачным судном виделась им куда страшнее встречи с обычными пиратами: пираты, если не сопротивляться, обычно брали товар и уходили, так что оставался шанс выжить. А тут неизвестно было решительно ничего, и свидеться с проклятой командой не хотелось никому.
Филипс, заметив эти лица, спросил в упор:
— Что происходит? Вы знаете это судно? Ведёте себя так, точно что-то поняли.
Джонни, ещё не остывший от вчерашнего рассказа, ответил быстрее всех:
— Капитан… Роберт вчера рассказывал про корабль-призрак, что бродит по морям ночами, служат на нём души пиратов! А теперь мы слышим от вас, что там ни одной живой души, вот все и боятся, что это оно и есть, наяву…
— Так, значит, корабль-призрак, — усмехнулся Филипс, окидывая взглядом притихшую команду. — Из древних сказок, значит. Бросьте вы это, посмотрите своему страху в лицо! Сейчас даже не ночь, а вы говорите, что бродит он ночами. И гляньте на эту якобы мистическую посудину: да она новее нашей, такому типу шхун от роду лет двадцать, а вы толкуете про древние проклятия. Разве выглядит она угрожающей, освещённая солнцем? Я уверен, что не все из вас всерьёз в это верят, а кто верит — не до конца. Подойдём ближе, разберёмся, в чём дело. Не будьте трусами, господа!
— А ну как таких кораблей по морю не один, — буркнул кто-то из задних рядов негромко. — Мало ли их бродит.
Филипс сделал вид, что не расслышал.
Пока он говорил, гомон стих, все внимательно слушали, хотя многие то и дело косились вдаль на безлюдную «Викторию». Но снова забормотали, заспорили — не разобрать ни слова, всё смешалось в единый тревожный гул.
— Успокоились? Держим курс к цели, осмотрим там все. Неужто вам не любопытно? — устало рявкнул Филипс.
Толпа снова заворочалась, как единый испуганный зверь, а навстречу капитану наконец вышел Билл — тот самый крепкий, чернявый матрос, что вчера больше прочих поддавал сомнению байке кока. Он замялся, отвёл взгляд:
— Капитан, честно скажу вам, что команда отказывается подниматься на борт того судна. Не за это нам платят: мы простые моряки, ищем хлеба, а не приключений. Прошу простить, сэр.
Джонни, стоявший на корме, звонко выкрикнул:
— Билл, ты же вчера говорил, что всё это ерунда! А теперь испугался?! Разве похоже это судно на проклятую посудину? Ты же вечно твердишь, что тебя ничем не напугать, так в чём дело?
В ответ только тишина да покашливания. Капитан прошёлся мерным шагом, пристально оглядывая своих людей: ему любопытно было видеть их лица. Многие прятали глаза, переминались с ноги на ногу. Каблуки его сапог замерли, он вскинул подбородок:
— Мы спустим шлюпку, и я отправлюсь сам. Со мной могут пойти двое. Может, кто-то вспомнит, что он мужчина.
Пауза — и тут же выкрикнул Джонни:
— Я!
Снова взвился разноголосый гул, вперёд шагнул ещё один храбрец — плотник Боб, долговязый матрос с длинной смоляной бородой, всегда чуть сутулившийся, будто стеснявшийся своего исполинского роста.
— Я пойду, — сказал он. — Не боюсь и капитану верю.
Роберт, что накануне сам поселил страх во всех присутствующих, прокашлялся и заговорил:
— Капитан, я вам так скажу: никто из нас не пойдёт. Простите, но мы не обязаны. Отправляйтесь, коли угодно, но если не вернётесь, если случится неладное, то мы пойдём дальше без вас, и старпом встанет на Ваше место.
Так человек, накануне выдумавший историю и напугавший весь трюм, сдал назад.
— Ну что, Джонни, значит, мы с тобой вдвоём, — не удержал улыбки Филипс. — Не думал даже. Далеко пойдёшь!
— Втроём, — поправил Боб, шагнув ближе.
Капитан кивнул с уважением и, обведя команду прощальным взглядом, распорядился:
— Поднять паруса! Курс на север! Готовить шлюпку!
Матросы, разом вспомнив, что они не единый дрожащий ком, а отдельные люди при своих обязанностях, кинулись исполнять команды. Лысый широкоплечий старпом, всё это время молчавший, вдруг загремел басом, наводя порядок на палубе, рвал и метал, как цепной пёс.
«Надежда» замедлила ход, шлюпку спустили на воду. Команда провожала капитана и двух смельчаков испуганным, любопытным взглядом. Джонни долго грёб, пока все трое не поднялись на борт загадочного судна. Старпом в трубу наблюдал, как трое безумцев шагают по чужой палубе. Ничего необычного, можно выдохнуть. И вдруг, когда казалось, что уже ничто не предвещало беды, один из них упал за борт, подняв фонтан брызг.
III
За несколько минут до того на борту «Виктории» происходило вот что: капитан шёл впереди, внимательно оглядываясь, а следом настороженным шагом, в любую минуту готовые броситься наутёк, плелись двое его спутников.
— Трюм открыт! — крикнул Джонни. — Может, пираты всё вынесли? Ограбили торговое судно! Так и знал!
Все трое подбежали ближе: грузовой люк в центре палубы был распахнут наружу и даже переломлен, словно изнутри в него что-то ударило. Товар оставался в трюме нетронутым. На верхней палубе, у штурвала, виднелись личные вещи команды: на бочке — забытое яблоко, у ступеньки — одинокий сапог. Ни одной живой души. И ни одного трупа. Только где-то в снастях мерно поскрипывал незакреплённый блок — единственный звук на всём корабле, и почему-то от него хотелось зажать уши. Дверь в капитанскую каюту распахнута настежь, и там тоже стояла тишина, такая густая, что её, казалось, можно было зачерпнуть пригоршней.
Джонни машинально занырнул рукой в бочку и достал яблоко, просто зажал в кулаке, как делают люди, для которых лишняя еда никогда не бывает лишней, и сунул за пазуху, забыв о нём в следующую же секунду. Он поймал себя на том, что вот уже с минуту не дышит толком — только короткими, воровскими глотками, боялся потревожить того, кто, может статься, ещё слушает.
Боб, чья смоляная борода блестела на солнце, вдруг заговорил высоким, неестественным для него голосом, выпучив глаза:
— Духи это. Или сам дьявол! Вырвался из корабельного нутра, вышиб двери, набросился на команду. Бежать надо — вот наш выход!
Он развернулся и с разбегу сиганул за борт, войдя в воду ногами вперёд.
Джонни, и без того испуганный, застыл истуканом. Он перевёл взгляд на капитана, ища поддержки, было видно, как ком прокатился по его горлу. Филипс не смотрел на него: он задумчиво переводил взгляд с трюма на морскую гладь. Спустя несколько секунд он очнулся, метнулся к борту и, глянув вниз, на барахтающегося бородача, крикнул:
— Куда ты сиганул, дурень? Плаваешь теперь, как доска, плотник недоделанный! Греби к лодке и жди там!
Окаменевший юнга от яростного оклика капитана пришёл в себя, но вчерашний страх ещё сидел в нём. За ночь он успел решить, что не верит в такую чертовщину, а верит в Бога, в грех и в адскую кару за него, а не в земные проклятия, и что человек моря сильнее собственного страха. Что творилось в его голове в тот момент, когда он стоял на пустом корабле, доподлинно неизвестно, но он доверял бывалому капитану больше, чем собственным ощущениям, и лишь ждал распоряжений.
— Джонни, не бойся, — сказал Филипс, — всему есть объяснение. Ты жив, мы все живы. Всё в порядке, никаких злых духов тут нет, зато есть небо и солнце над головой. Идём!
Незамысловатое напутствие при всей своей простоте отчего-то успокоило парня и сдвинуло его наконец с места.
В капитанской рубке на столе лежал раскрытый судовой журнал. Последняя запись была сделана два дня назад: на борту всё спокойно, боевой дух в порядке, продовольствия хватает. Филипс пробежал страницу глазами, задержался на миг, но не заметил ничего, кроме сухих будничных строк, и захлопнул журнал, прихватив его с собой.
— Значит, ничто не предвещало беды, — пробормотал он себе под нос, — и все ушли, оставили вещи. Как сквозь землю провалились. Зачем…
Джонни, выглядывая из каюты наружу с потерянным видом, сказал:
— Капитан, тучи. Чёрные, вон там! Никак гроза собирается.
Вскоре все трое сидели в шлюпке — Боб, всё ещё мокрый, дрожал, отводя глаза и глядя на воду. Солнце спряталось за тучи, и он не успел просохнуть. Каждый погрузился в свои мысли, они гребли обратно, и десять минут растянулись в вечность.
Команда встретила их взглядом, полным немого вопроса — все старались отыскать в лицах вернувшихся ответы, но этого добра ни у кого не нашлось. Спустя недолгое время все снова взялись за работу, и «Надежда» на всех парусах устремилась прочь от мрачных туч и первых раскатов грома, некстати застигших их так далеко от берега. Стихия могла в щепки разнести их маленький деревянный мирок, но эта угроза вызывала меньше страха, чем недавняя встреча с безлюдным судном. Морские волки честно исполняли долг, шхуна неслась вперёд. В тот день все остались живы.
IV
Следующее утро выдалось таким же солнечным, как предыдущее, и вся ночная буря, заставшая их врасплох, стала казаться дурным сном. Капитан Филлипс ни с кем не говорил и сидел у себя, изучал журнал, думал.
История с обезлюдевшей «Викторией» значила для матросов всё меньше, ведь никто их не преследовал. Первое время на горизонт поглядывали настороженно, ожидая мести призрачных душ, но со временем бдительность притупилась.
Небо переменилось. Серое, скучное, оно нависло над нами в тот день — кажется, был понедельник. Тишина, все заняты делом. Как вдруг с марса разнёсся крик дозорного:
— Лодка! По правому борту! Шлюпка там!
Капитан выбежал на нос, всмотрелся в даль и скомандовал:
— Там люди! Держим курс! По местам!
И в тот самый миг, когда очередной раскат грома сотряс тишину, команда, приблизившаяся к шлюпке футов на триста, разглядела, что сидят в ней не живые люди, а мертвецы. Чёртова дюжина бледных неподвижных тел. Над лодкой тяжело кружила одинокая чайка, точно заранее знала, каким будет улов, но не спешила садиться.
— Это они, — тихо произнёс Филипс. — Они.
Его люди побелели, стали похожи на тех покойников. Старый кок Роберт снял шляпу, прижал её к груди и готов был заплакать. Джонни бросился к капитану, хоть это было наперекор субординации, вцепился в рукав:
— Скажите, что происходит? Вы что-то поняли за эти дни? Поняли сейчас?!
Дождь звонко забарабанил по доскам палубы, по лицам мертвецов, и картина, и без того мрачная, сделалась ещё безрадостнее. Мёртвые тела в лодке покачивались в такт волнам, у одного рука так и застыла поднятой, будто он до последнего пытался поймать в воздухе то ли верёвку, то ли последний вдох. Наконец капитан велел держать курс на запад и, взяв юнгу за плечо, повёл его в каюту — тот стал первым за несколько дней, кто удостоился чести говорить с ним.
Дверь захлопнулась. Филипс зажёг свечу, уселись у стола, где лежали карта и журнал, взятый заброшенного судна. Капитан снял мокрую шляпу, отёр блестящее в свете огня лицо и заговорил тихо, размеренно:
— Джонни, те люди в лодке — часть команды «Виктории». Я думаю, дело было так: в трюме у них стояли бочки со спиртом; на жаре пары скопились, и в какой-то миг рвануло — несильно, но достаточно, чтобы вышибить люк наружу. Команда, должно быть, перепугалась и то ли решила, что это морские духи, то ли просто побоялась второго взрыва, что может оказаться сильнее. В любом случае, страх ими двигал, а не разум, но за борт, как наш Боб, они не сигали, по крайней мере не все: кто-то из них спустил шлюпку на воду и привязал ее верёвкой к судну, чтобы не унесло ветром. Я бы так и сделал. Они ждали, пока всё уляжется, но верёвка лопнула, наверное, был шторм. Ветром унесло их в море, назад они уже не выгребли. Чудом не потонули. Потом, думаю, умерли от жажды, бедолаги.
Он вздохнул и заново раскрыл журнал — теперь уже без спешки, страницу за страницей, вглядываясь в каждую строчку. На предпоследней, той, что он в первый раз пропустил мимо глаз, обнаружилась мелкая, нехотя вписанная запись: двое матросов жалуются на живот, спишем на несвежую воду. Филипс долго смотрел на эти слова, потом медленно поднял взгляд на Джонни.
— Вот чего я не заметил в первый раз, — произнёс он тише прежнего. — За два дня до того, как их не стало, кто-то уже был плох. Может, оттого и паника была злее, чем от одного взрыва. Может, страх шёл не только снаружи, но и изнутри — из собственного нутра, которое подводило.
Капитан выдохнул, всмотрелся в бледное лицо юнги и вдруг, не дав тому раскрыть рта, спросил:
— С тобой всё ладно? Трясёт тебя, гляжу, и лицо мокрое.
— Мутит сильно, — признался Джонни, — лоб горячий. Простыл, видать, и тошнит.
— К врачу. Немедля! И ничего руками не трогай.
V
«Надежда» ещё несколько дней шла к долгожданной цели, но половина команды так и не увидела высоких пальм и белого песка у входа в бухту. Чертово яблоко, прихваченное юнгой из бочки на том злосчастном корабле… Опять виной всему послужило яблоко. Не стало и плотника Боба, так и не оправившегося от купания в ледяной воде и слёгшего первым; Билла, ещё вчера смеявшегося над байками Роберта; многих и многих других.
Джонни свалился на третий день после разговора в капитанской каюте. Сперва были только жар и тошнота, потом — озноб такой, что зуб на зуб не попадал даже под двумя одеялами, а после начался и бред, в котором мешались капитанский голос, скрип штурвала и почему-то далёкий скрежещущий смех Роберта.
Судовой лекарь, сам едва державшийся на ногах, разводил руками: лихорадка, природа которой ему неведома, ничего в его сундучке против неё нет. Капитан менял юнге мокрые тряпки на лбу и говорил с ним, как говорил бы с сыном, — тихо, без остановки, ни о чём и обо всём: о доме, до которого они так и не дойдут вместе, о ветре, о том, что бояться нечего, что всему есть объяснение.
Мог ли он винить мальчишку в произошедшем? Уж кто-кто, а он не мог.
На исходе четвёртого дня к Джонни ненадолго вернулась память. Он посмотрел на капитана ясными, хоть и лихорадочно блестящими глазами и прошептал:
— Капитан… а руль тот, что сам крутился? Это ведь тоже можно объяснить, да? А почему они не вернулись на корабль?
— Волна, ветер, оборванный трос. Всему есть причина, Джонни. Всегда есть.
Юнга слабо улыбнулся, словно это ему помогло, закрыл глаза — и больше не открыл их.
Пламя, что зародилось где-то в трюме «Виктории» тихой недоброй искрой, сожгло на «Надежде» добрую половину экипажа, прежде чем угасло само собой, как обычно угасает всякий мор, не найдя больше, кого забрать. Юнгу Джонни похоронили в море, как хоронят моряков, — без креста, с именем, произнесённым один раз и оставленным волнам.
VI
Старый кок выжил. Добравшись до порта, он сошёл на берег и остался там, возможно, навсегда. Едва ли он перестал травить байки новым знакомым, коротая вечера в портовых кабаках, — старая привычка не оставляет так легко. Но теперь, рассказывая о призрачных кораблях, что бродят по ночным водам с проклятой командой на борту, он всякий раз замолкал на миг дольше обычного, прежде чем продолжить, прислушивался — не отзовётся ли история сама, из темноты за окном.
Потому что теперь в его историях, кажется, было немного больше правды, чем ему бы хотелось.
Одну лишь привычку он так и не смог перебороть до конца своих дней: если на столе перед ним оказывалось яблоко — свежее, ничем не примечательное, просто чей-то нехитрый гостинец, — Роберт вежливо благодарил и убирал руки под стол. А если спрашивали, почему, отвечал с улыбкой, что бережёт зубы. Только глаза его в эту секунду не улыбались вовсе.
