Евгения Киселева родилась в 1984 году в Москве. Окончила Московскую медицинскую академию им. И.М. Сеченова. Работает в сфере здравоохранения. Участник литературных семинаров и мастер-классов. Многократно входила в лонг- и шорт-листы литературных конкурсов в прозаических номинациях. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Нижний Новгород», «Веси» и др. Дебютный роман «Круги человечьи» вышел в издательстве «Руграм\Пальмира» в 2026 году (автор предисловия — Анатолий Ким). В журнале Textura публикуется впервые.
Редактор публикации — Елена Черникова
У деревенской почты
У деревенской почты низкорослый старичок заглянул в окно моей машины. Старичок как старичок. Поношенные треники в заплатках, мятая футболка, тонкая шуршащая курточка. Густые рыжие брови над ясными голубыми глазами. Волосы и борода — седые с рыжими же подпалинами — торчали во все стороны, как у домового.
Он всмотрелся в моё лицо без спешки и с живым любопытством спросил:
— Как тебя зовут?
— Женя, — с неохотой ответила я.
— Женя — жизнь без напряжений! — отчеканил нежданный собеседник и расплылся в улыбке. Глубокие морщины солнечными лучами разбежались во все стороны от его губ и глаз. Я невольно улыбнулась в ответ.
Затем он махнул рукой в сторону покосившегося деревянного домишки, в котором размещалась почта.
— Почта на курьих ножках! — Неодобрительно покачал головой. — Почему не сделают как следует? — спросил он и посмотрел на меня так серьёзно, будто взаправду существуют достойные ответы на подобные вопросы.
— Везде так, — проворчала я. А что тут ещё скажешь?
— Печально. Хотел бы я, чтобы было по-другому. — Он достал из кармана курточки серый платок и с усилием высморкался в него. Потом спросил: — А чего бы ты хотела?
— Чего бы я хотела? Покоя, — выпалила я и тут же испугалась, что могла сгоряча обидеть нового знакомого. Но не тут-то было.
— Покоя ей захотелось! — раскатистый смех заставил меня вздрогнуть. — А поискать не пробовала?
— Искала уж.
— Искала она! А внутри, вон там у себя искала? — Тощий узловатый палец резко указал прямёхонько мне на грудь.
— У меня его нет. И не будет, — с загадочной улыбкой ответила я.
— Кто ж тебе такое сказал? — Всё ещё посмеивается, но по-доброму.
— Дельфийский оракул. Лично, — отрапортовала я.
— О!
Тут он принялся поглаживать свою бороду — призадумался. Потом заговорил тихонечко, будто сам с собой:
— А ведь может и прав он, твой оракул-то. Я и сам покоя за всю жизнь не видел. Хотя люди поговаривают, встречается он. Но видать уж больно зверь редкий, да не всем кажется.
Ещё несколько минут мы оба молчали в пустоте сельских задворок, пока старичок не задал мне новую загадку.
— Почему у человека волосы и ногти растут всю жизнь, а зубы — нет?
А действительно, почему? Тут уж призадумалась я. А он ждал. Поза почти напряженная. Невольно возникло ощущение, что мой ответ значим. А для меня вдруг стало очень и очень важно не разочаровать его, моего чудесного домового.
— Потому что человек кусается, — наконец протянула я. — Вот чтобы не кусался — у него зубы и отнимаются.
— Хорошо тебе говорить. У тебя-то зубы есть, — Голос деланно обиженный, а улыбается одобрительно. — Ведь есть же? Все, небось, на месте?
— Так это ж пока, — постаралась я утешить его.
— Нет здесь справедливости. Кто знает, может и там, — кивок в сторону безупречно голубого неба, — её тоже нет. Никто же пока не вернулся и не рассказал. — Смотрит на меня сердито. Но я-то понимаю, что сердится он вовсе не на меня.
— Так ведь всё ж от человека зависит. И здешняя справедливость, и что ему тамошней справедливостью уготовлено — тоже от самого человека зависит, — неуверенно промямлила я. Ведь мне было неведомо, какая справедливость ожидает его, моего старичка. Да и не яйцам курицу учить.
Он мотнул лохматой головой. Видать не по нраву пришёлся ему мой ответ.
— Во власти нет хороших людей. Вот! Вот она — причина всея несправедливости в нашей жизни, — говорит, как по плацу марширует. — Хороший человек во власти долго не может. Или заболеет, или подстрелят, или подсидят.
— Если бы не было во власти хороших людей, нам совсем туго пришлось бы, — я почти шепчу, с тоской предчувствуя завершение нашей беседы.
— А разве нам хорошо? — Глаза у него увлажнились. — Правда малюсенькую пенсию платят, на хлеб и молоко хватает. — Вновь посерьёзнел. — А вообще, если бы во власть пришёл хороший человек, он бы сделал так, чтобы была дисциплина.
Вот и всё. Всё закончилось. Промолчу.
Но вдруг он встрепенулся и бодро затараторил, глядя мне в глаза:
— А знаешь, лет двадцать назад, когда жена ещё жива была, я справил себе новые зубы — вставные. — Улыбается во весь рот, а ни одного зуба не видать. — Так доктор мне сказал, это, видите ли, от плохого питания у нас всех зубы выпадают. А я ему и говорю, доктору-то: да, едал я всегда не ахти как. И лучшего куска в рот никогда не тянул. Всё то мамке с папкой, то потом жене и детям. Я ли виноват? Ну не знаю. Да только знаю, что и в зажиточных семьях на нашем селе все старики без зубов. Вот как! А то напридумывают не пойми чего, чтобы объяснять вещи, которые всегда были. Всегда, понимаешь? Всегда так было, и всегда так будет. Вот так просто! Бывай!
И он исчез в ближайшем пролеске, где и тропы не видать. Ну да ему виднее, куда идти. А я зажмурилась крепко-накрепко, думая лишь о том, как бы его сохранить. Хотя бы в памяти своей сохранить.
SOS!
Слишком уж рано разбуженная кофеварка недовольно зарычала, но уже через несколько мгновений загудела вполне себе мирно.
Люба приоткрыла глаза. Подоконник ощупывали первые лучи солнца.
«Почему так рано? Может ему не спится после вчерашней ссоры. Так ему и надо! Точно — ему не спится — решил и меня разбудить. Нет слов!».
Но тут же Люба поняла, что именно заставило кофеварку проснуться в неурочный час. С улицы доносились вопли автомобильной сигнализации. Она звучала наподобие морзянки: три краткие потуги сменялись тремя трелями, после чего рефрен завершался тремя визгливыми возгласами. Сигнал SOS.
Окна их спальни выходили на парковку у подъезда, тогда как с другой стороны дома был разбит сквер, где поутру разве что птицы тренькали.
Обычно и мессенджеры на телефоне Любы щебетали наподобие воробьёв. Но за ночь смартфон забился под подушку, так что теперь телефонная птичка прозвучала хрипло, как если бы чья-то крепкая лапа изрядно сдавила ей горло.
Люба выпростала руку из-под одеяла и, нащупав электронного беглеца, поднесла его к едва разлепившимся глазам. Сообщение гласило: «Я готовлю кофе».
«Неужели? Ни за что бы не догадалась! Не хочу его видеть. Вот бы весь день из комнаты не выходить».
Вместо ответа Люба открыла общедомовой чат и наскоро напечатала: «Друзья! Чья машина надрывается под окнами? Сегодня воскресенье. Люди хотят выспаться!»
Щебет возвестил о сообщении от некой Кошечки, которая намяукала следующее: «Доброе утро всем! У меня в квартире все окна выходят на сквер. Поэтому никакой машины не слышно».
Люба выругалась.
«Такие кошечки и котики никого не слышат, кроме самих себя. Она вообще подумала, какой мне толк от её сообщения? Вот и мой такой же глухой. Всё приходится повторять. Как я устала!»
Солнце, наконец, закрепилось в дальнем углу спальни и начало взбираться по стене.
SOS! SOS! SOS!
С очередным щебетом в общедомовой чат ворвался Барбос.
«Не чат, а приют для животных какой-то», — мелькнуло в голове у Любы.
Сообщение Барбоса гласило: «Доброе! У меня тоже окна на сквер. Извините».
Люба со стоном повернулась на спину и подтянула одеяло почти до самых глаз. Это её движение оголило ей пятки, которые она и так то и дело высовывала из-под одеяла, будто ими и дышала.
«Ну правда: сколько можно? Прошу сделать — обещает. Напоминаю — обижается. Напоминаю опять — злится. И так по кругу. Надоело».
Снова раздался щебет. Загадочная Коко сообщила следующее: «Привет! И у нас окна на сквер. Тишина. Красота».
«Теперь у нас есть Кошечка, Барбос и Коко. Начинает смахивать на труппу бременских музыкантов».
Свет, казалось, вознамерился переползти со стены на потолок, чтобы уже сверху разом обрушиться на кровать и лежащую на ней Любу.
SOS! SOS! SOS!
Люба вернулась в общедомовой чат и отчеканила: «Ну и спите себе спокойно! Что вы все мне пишете?»
«Может, я и не права, что накричала на него. В конце концов, он всегда делает то, о чём я его прошу. Только в самый неожиданный момент, когда я уже и надеяться перестану. Это раздражает, и всё же, когда вокруг одни кошечки да барбосы… Но как теперь выходить из комнаты? Что мне ему сказать?»
Её размышления прервал щебет. Некто И.А. пространно взывал к совести автовладельцев и одновременно обличал отсутствие у них оной.
Но Люба не прочитала его послания. Едва увидев ник, она рассмеялась от души, и её смех расплескался по комнате, смешиваясь со светом.
«Эта история вполне как белый флаг», — подумалось ей, и она решительно откинула одеяло.
Из окна доносился одинокий и будто немного обиженный сигнал SOS.
Ночь, когда все выжили
2-00 Почему я проснулась? Душно!
Окна в комнате нет, но только широкие железные двери, ведущие на балкон. Раздвигаю их.
Перед глазами чернеет спящий Аркуди. Лишь пара фонарей на всю деревушку да одно освещённое окно в отельчике напротив.
Тот отельчик напротив — чуть получше моего, тянет где-то на три целых и две десятых звезды. У моего-то — три и одна десятая, не больше. Но и этого с головой хватает для счастья в Греции.
А за проливом гуляет остров Закинтос: отчаянная иллюминация и звуковая какофония всех музык сразу. Всё то далеко, и мне совсем не мешает. Но и не заметить столь весёлый остров в ночи попросту невозможно.
Уже вновь свернувшись под одеялом, вскользь подумала о грозе. Что это было? Интуиция? Животное предчувствие? Или неосознанно краем глаза захватила первую вспышку?
2-30 Кажется, уснула на несколько минут.
В то же время стихия пробуждалась, потягивалась, разминала мышцы. Всполохи света то тут, то там. Удар, ещё удар. И вот уже я слышу завывания ветра и барабанную дробь первых крупных капель дождя.
Да, в Греции цветут иные цветы, иные деревья склоняют к тебе свои ветви, иные птицы поют тебе свои песни. Но не тот ли это гром, не те ли самые молнии, что заставили меня трепетать с неделю назад под Обнинском?
Стены вокруг начинают слегка поскрипывать. Интересно, как давно был построен мой отельчик?
3-00 На балкон не выхожу — трусь в дверном проёме. Гроза в разгаре. Вспышки молний и раскаты грома наслаиваются друг на друга в непрерывном хороводе.
Ещё немного — и балкон уже полон дождевой воды. Она пузырится у моих ног, волнами перехлёстывает через порог, затекает в комнату.
Все окна в округе тёмные, кроме того самого, напротив. Деревня мирно спит. И даже Закинтос как-то поутих.
Небо над проливом побелело. Мерещатся тёмные воронки. Не к добру это.
Где-то по соседству заплакал ребёнок. Неужели ещё хоть кого-то проняло? Есть всё-таки что-то нелогичное в одиночестве в аду.
3-30 Отельчик кряхтит и стонет, и, вроде уже даже покачивается.
Собрала тревожный чемоданчик на случай эвакуации, сходила в душ и переоделась. Когда мои три и одна десятая звезды рассыплются по кирпичику, я хочу выглядеть достойно. Старая добрая традиция: либо думать о плохом, либо не думать вовсе, что подчас одно и то же.
Не помню, чтобы молилась тогда, хотя случай был самый подходящий. Как легко подчас бывает забыть о самом главном. А ведь мне было по-настоящему страшно. Пусть люди скажут, что нет ничего особенного в греческой грозе. Но мне было страшно. Я была одна. И я забыла.
4-00 В одно мгновение ливень обрушился на мою голову из кондиционера под потолком. С хохотом подбираю и перекладываю вещи повыше. Кажется, нервы сдают.
Но нет. Отсмеявшись, устраиваюсь на кровати поудобнее и пью вино в обнимку с тревожным чемоданчиком.
За стеной продолжает бушевать буря. Все новые и новые фейерверки закономерно сменяются следующими за ними канонадами. В комнате мигает свет. Кондиционер плачет навзрыд. Я — тоже немного плачу.
5-00 Неожиданно для самой себя — проснулась.
По щиколотку в воде прошлёпала босыми ногами к балкону и осторожно выглянула наружу. На улице было тихо, но изредка ещё сверкало вдали. Первые лучи тёплого солнца обнимали мокрую насквозь деревню.
По дороге проплыл одинокий автомобильчик.
Как мог Аркуди спать в такую ночь? А с другой стороны, ведь так и приходит смерть множества. Просто не в этот раз.
Вспомнила: мне снилось, что дождь шёл прямо с потолка.
Огурцы е2-е4
Коллеги один за другим прощались с ней, выключали свои настольные лампы и разбредались по домам, каждый — с тайным предвкушением внутри. Пешка же понимала, что стопка бумаг, скопившаяся у её компьютера, ещё долго не отпустит её с работы.
Привычным движением Пешка выдернула из-под своего рабочего стола сумку, которая, как бывало, бестолково простояла на одном месте с самого утра. Большую часть пространства внутри сумки занимал целлофановый пакет с аккуратными пупырчатыми огурчиками.
Пешка воззрилась на них так, как если бы именно они являлись источником всех её проблем. Зло распахнула она пакет. От огуречного аромата на глазах у неё выступили хорошо знакомые ей слёзы. Их миссией было очищение её души от подозрений в бессмысленности всего происходящего вокруг.
Как же много времени, казалось, прошло с тех пор, как она стояла перед входом в это серое душное здание. Глаза слипались. Тяжёлая сумка оттягивала плечо. Ноги снова и снова непроизвольно делали шаг-другой в сторону, но Пешка усилием воли заставляла их возвращаться обратно ко входу.
Наконец, глубоко вдохнув и с шумом выдохнув, она потянулась к дверной ручке. Она успокаивала себя надеждой как можно быстрее и незаметнее прошмыгнуть к своему рабочему месту.
В конце концов, она — всего лишь пешка, а у пешки первый ход — длинный.
Первыми поутру её перехватили две широкие туры:
— Смотрите, кто пришёл! А ну-ка, иди к нам! У нас такие чудесные огурчики! Свои!
Они смотрели на Пешку восемью горящими глазами из своего распахнутого настежь кабинета и широко улыбались ярко-красными губами в попытке внушить ложное чувство безопасности, хотя уже давно не могли кого-либо обмануть.
— Доброе утро! А документов для меня нет? — промямлила Пешка.
— Да какие документы! Ещё такая рань! Лучше скушай огурчик!
Пешка покосилась на огурцы, кучей сваленные на кухонном столе в углу кабинета. Они были чудовищного размера. Некоторые легко могли бы сойти за некрупные зелёненькие дыньки. От мысли о том, чтобы поглотить хотя бы половину такого овоща ещё до первой чашки кофе, Пешке стало не по себе.
— Спасибо большое. Выглядят очень аппетитно. Но я ещё не завтракала. Боюсь, что желудок может заболеть.
— Ой, ну тогда конечно! Но ты непременно заходи к нам после завтрака!
— Хорошо. Ещё раз спасибо.
— А если тебе так не терпится приступить к работе — вот, пожалуй, эту пачку отчётов уже можешь забрать в аналитику.
— Спасибо, — глупо кивнула Пешка.
Спустя недолгое время бумажная судьба завела Пешку в кабинет слона, который славился неординарным подходом к решению самых ординарных вопросов, и потому становился почти непреодолимым препятствием на пути любого, даже самого малозначительного документа.
В логове слона по углам распахивали свои объятья целых две зоны отдыха — диванная и …огуречная.
То есть обеденная. Но сегодня на массивной деревянной столешнице возвышалась хрустальная ваза для фруктов на толстой ножке, в широкой чаше которой горой лежали длинные тонкие огурцы. Их острые тёмные концы, завершавшиеся длинными отрезками стеблей огуречных лоз, очевидно уже были размягчены.
Отчаянная попытка подавить приступ тошноты от вида подпорченных продуктов был воспринят слоном за искренний интерес к плодам его огорода. Сам он землёй брезговал, но гордость за детищ своей земли, взращённых трудами родственниц, озаряла лицо его светом человеческим.
Слон приосанился и затянул потуже свой аляповатый галстук с узором из неведомых природе цветов.
— Отведайте огурчика, пожалуйста, не стесняйтесь! Это свои, натуральные!
— Доброе утро! Спасибо большое. Выглядят очень аппетитно. Но я ещё не завтракала…
Свет моментально погас, и Пешка погрузилась во мрак правил и алгоритмов, который сумела покинуть очень нескоро, да к тому же с толстой пачкой бумаг в руках.
Ближе к обеденному времени между столами пешек принялась кружить королева, неся в руках серебряный поднос, выстланный льняным полотенцем. Поверх полотенца лежала горка мелких огурцов, крючковатых, как ногти её величества.
Королева подходила к каждому столу и с дружелюбным оскалом протягивала поднос очередной жертве. Пешки, смущаясь, брали по одному гостинцу и старательно выражали свою признательность благодетельнице. Королева же неизменно принималась убеждать их взять ещё один огурчик, но пешки под самыми благовидными предлогами отказывались. Горка на подносе и так была небольшой, да к тому же активно таяла.
Впрочем, один заслуженный Конь, который по возрасту утерял отдельный кабинет и был сослан дослуживать своё в рядах пешек, всё-таки рискнул и взял с подноса второй огурец, но взгляд королевы окончательно отбил охоту жадничать у всех прочих.
Храбрый же обладатель сразу двух королевских даров зажал по одному в каждой руке и начал стучать ими по кнопкам клавиатуры, что вызвало волну тихого хихиканья.
Наша Пешечка тоже подавила смешок, но, должно быть, несколько неуклюже, так как тем она невольно привлекла внимание королевы.
— А, Пешкова! Угощайся что ли и ты огурчиком! Я сама растила!
— Доброе утро! Спасибо. Выглядят аппетитно. Но я ещё не…
— Бери-бери!
Пешка поспешно поднялась из-за стола и взяла с подноса первый попавшийся овощ.
— Спасибо.
— На здоровье! И зайди ко мне после обеда. У меня бумаг накопилось — девать некуда.
Понуро, с колючим символом благосклонности в руках, Пешка дождалась, пока королева завершит свой огуречный обход, после чего сбросила свою добычу на стол к весёлому владельцу ещё двух таких же трофеев. Тот со смехом закинул его целиком в рот и залихватски захрустел, продолжая двумя другими клацать под дружный хохот всего пешечного королевства.
И вот теперь в полутёмном офисе Пешка в одиночестве медленно грызла сладкий огурчик, разгонявший её тоску, как само лето, из которого тот вышел. Когда же хруст иссяк, а следом — миновало и первое оглушение тишиной, откуда-то из-за стены к ней проникли почти что нереалистичный шелест бумаг и усталое покрякивание клавиш.
Пешка решительно поднялась из-за стола и, не забыв прихватить пакет с огурчиками, пошла на звук.
