Максим Глазун родился в городе Ступино Московской области в 1996 году. Лауреат премии Рождественского 2018 года. Публиковался в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Кварта», «Пироскаф», «Эмигрантская лира», на порталах «Формаслов», «Прочтение», «Артикуляция», «Русский пионер», «Полутона», в альманахе «Пашня» CWS Майи Кучерской и др. В 2025 году вышел сборник «Из бранного» (стихи 2018–2024 г.) Учился 1 год на биофаке, 3 года на филфаке МГУ им. Ломоносова, сейчас на пятом курсе Литинститута.

По волнам несознательного

Федор Сваровский, «Бортовой журнал ФС 2006–2026» (М.: Культурная инициатива, 2026)

В издательстве «Культурная инициатива» вышел новый, а в чём-то новаторский для Фёдора Сваровского, сборник. Пытаясь ухватить необъятное, трое составителей отбирали из массива текстов, уже сложившихся в книги, самые представительные. Самые любимые. Получилось представить путешествие на волнующихся строках длиной в двадцать лет. Наконец читатель сможет проследить процесс — творческую эволюцию мастера, богатую на мутации, оттого всегда приводящую к интересным результатам. Первое избранное живого классика свободного и не очень стиха.

«Бортовой журнал» — сборник масштабов мультивселенских, автор которого прихотливо может как тихо удалиться из стихотворения, отдавая первую роль персонажу, так и сломать четвёртую стену и начать говорить с читателем напрямую.

Обэриутская лёгкость воображения метафоризирует любую соринку, приходящую в голову, до состояния жемчужины, переливающейся цветами не наших миров. Акмеистическая точность детали и психологизм вырываются за рамки именования героев; атрибутивное буйство становится действительностью в рамках текста.

Стихотворения в сборнике представлены разные во всём: от годов написания и объёмов — до способов написания и тем. Нам представлены всякие формы, кроме твёрдых, книга словно избегает твёрдости, квадратности метра или высказывания. Автор всегда нам что-то напоминает, ритмом ли силлабо-тоническим, отсылкой ли к массовой или народной культуре, рифмой, в разных степенях выраженной, от регулярности до произвольности, с нередкими проблесками диссонансов.

В этих, на первый взгляд, разобранных стихотворениях собрана галерея из почти всех известных приёмов и способов взаимодействия слов между собой. Внутренние рифмы, аллитерации и ассонансы плотно прошивают визуально непохожие друг на друга строки. Кто-то увидит в этом сумбур, кто-то — единство.

но с перепою
или от того, что начинается грипп
и поднимается температура
он опять готовится к бою
и
вокруг пустыня
и льётся плазма
и он горит

Лирические герои Сваровского переживают: их страдания личные, но их размышления глобальные. Пространство человека нарушено, Бог оказывается сумасшедший. Война всегда идёт исподтишка. Ничто не надёжно, за редкими исключениями, типа капибары. Вот уже из-за «поросёнка Бори» можно и поссориться, даже будучи «не мусульманами».

Телесность обретает другие отношения с пространством и временем. Символический капитал приравнивается к материальному, символистское двоемирие схлопывается то до городского фэнтези с низким порогом вхождения в мир иной, то до полномасштабных космических теорий заговора — мир эзотерический, впускающий избранных.

В нарративных стихотворениях мы погружаемся как бы во сны героев при разных температурах. Естественное и неестественное для нас одинаково принимается в этом демократичном мире. Предельная субъективность переживания выражается экстремальностью происходящего, повседневность восприятия которого констатирует реальность необъективности. Поэтому из авторского рта мы не слышим ни призывов, ни лозунгов, на которые так натасканы некоторые из его героев.

Отравленные романтикой культуры персонажи живут в своих хрустальных замках и стеклянных домах. Они для нас напоказ, сильно в них драматическое начало, отвлекающее от сложносочинённого языка нарратора. Это шоу историй, где так и ожидаешь, как же теперь автор подсечёт читателя на крючке. Необычное становится обычным, а обычное — необычным. Сбитые «лётчиком Фёдором Сваровским» ориентиры теряют значение.

за тех, кто подвергается пыткам и не ждёт подмоги
за подробности быта
за тайную боль, которая всегда глубоко сокрыта
за все страдания
от увядания
жизни
за противные ноги
брата в шортах

Получается эффект «взгляда Бога», но не примитивно киношного, сверху вниз, режиссёрского тоталитарного, а взгляда улья: целого, состоящего из частей, демократичного. Всё это напоминает строение фильмов Роя Андерссона. Каждый отдельный взгляд может быть сколько угодно шизоиден и солипсичен, все они точно не укладываются в единую систему, но все они части сети — полисолипсической. Любой бредовый мир, что каждый из нас вообразил реальным, реален настолько же, насколько и другой — неважно, сколько людей придерживаются какого-либо из вариантов. Так и пришельцы не становятся метафорой только чего-то одного: они и мигранты, и тайные правители, и прохожие, и нацменьшинства, и кем только мы не посчитаем их при встрече. У всех есть теории заговора, эта поэтическая книга во многом сборник теорий заговоров, новый фольклор, новый эпос. Всегда альтернативный.

Сюжеты вращаются вокруг путешествия, возвращения, Одиссеи, не зря собака — частый спутник в этих текстах, самое распространённое животное. Вращаются сюжеты часто с ног на голову, не уставая привносить гармонию, являемую из дисгармонии. Ненормальность лирических героев Сваровского нормальна: в них сейчас больше верится, чем в асадовских математически правильных и неправильных студентов. В «Бортовом журнале» всё относительно.

Фасеточный взгляд на горячку двадцать первого века, со всеми доставшимися ему пережитками и со всем до него не сбывшимся. Традиция выражается у Сваровского как до идиотизма иронично, в виде «музея» и культа символов маскулинности — «усов», так и серьёзно, в лице «платочка», на котором, словно на щите Ахилла, всё, что можно и нельзя, изображено. Так и в стихах пытается поместиться всё, что можно и нельзя, при этом не выводя автора из аскетичной манеры письма: минимализм сочетается с максимализмом.

Больные шизофренией могут казаться здоровыми до поры, их мироощущение не так сильно отличается от общепринятого, но всегда есть какой-нибудь один сбой в матрице, один триггер, одно допущение, сразу же делающее рассказчика ненадёжным. Перед нами хор ненадёжных рассказчиков, и он погибает. Каждый умирает в одиночку, попадает в свой рай или ад. Мир Сваровского можно назвать временами и постапокалиптическим, и загробным; даже кажется, что стирается разница между этими определениями. Это мир прошедшего времени, будущее в нём уже позади.

Главной верой, надеждой и любовью простого человека становятся мертвецы. Константные единицы. Хотя здесь все настолько же живы, насколько и мертвы. Но у всех есть свои родные гробы — точка опоры в мире, где Бог умер и разложился на плесень и на липовый мёд, на многоточие мнений.

мы пьём чай из маленьких фарфоровых чашек
отношения наши невинны, как у первоклашек
мы не охотимся, едим огромную шоколадную плитку
шоколада много, ещё мы подкармливаем улитку
с точки зрения микромира
вселенная дома огромна
невозможно добраться до края
пока мы сами не выйдем
в гигантов весной играя

Потенциальная и кинетическая силы циркулируют в бесконечной войне. Дух просвещения лезет в потёмки чужой души.

Есть в книге и намёки на светлое будущее, ожидаемое от рацио, от человеческого, в эпосе, где люди становятся подобны животным басенной морали ради.

Антропоцентризм не даёт поэту отвернуться от человека. Куда бы он ни смотрел — во всём его черты: и в быке, и в ангеле, и в роботе. Так и внешний мир лишь декорация безумия — гипертрофированный внутренний, последствие череды выборов. Или их отсутствий. Человек не контролирует бред: вместо субъектности — субъективность. Неосознанный сон разума. Читатель не чувствует под собой опоры, мир текста всегда может обмануть и оказаться не таким, оставив за собой возможность быть таким. Как в «Бойне номер 5».

Стихотворения об известных людях, и не очень, и не людях вовсе. Социальные, любовные, религиозные, философские, пейзажные, формальные. Рифмованные и нет. Романтические и нет. Но все стихотворения в сборнике кажутся по-своему важными, как важен каждый голос вопиющего в пустыне, каждая внутренняя Монголия, каждое несбывшееся. Что-то мы любим больше. Но все мы расплываемся. Об этом «Бортовой журнал».