Светлана Богданова: «Я надеюсь на примирение интеллектуальных и коммерческих текстов»

В издательстве «Перископ-Волга» в августе 2026 вышла книга «Левый берег» — сборник интеллектуальной мистической прозы известной писательницы Светланы Богдановой. Самой Светлане близки слова критика Ольги Балла, которая как-то заметила: «Вот удивительно: о чём бы ни писала в своей прозе Светлана Богданова, это всегда истории взросления и роста». А ещё эти тексты неожиданные, остросюжетные, не чуждые проникновению в таинственную изнанку мира. Роберт из «Ананасов», будучи актёром, внезапно совершает историческое открытие; Жерар из «Истории для Эмили» узнаёт главную тайну парижских подземелий; героиня «Суламиты и «Энциклопедии грусти» внезапно понимает, что всё, происходившее с ней в жизни, — задание, которое её душа получила в глубокой древности…

Мы поговорили о гибридности в литературе, об идеальном рецензенте и о литературном коучинге, а также о том, как Светлана Богданова однажды ощутила себя внутри верлибра Мандельштама.

Беседу вёл Борис Кутенков.

— Светлана, как выстраивалась композиция книги?

— В последние годы у меня очень много мультижанровых текстов. Кроме того, идея «новой искренности», одна из ведущих идей литературы XXI века, литературы метамодерна, на мой взгляд, может примирить интеллектуальные тексты и тексты коммерческие. Вероятно, это звучит и утопично, но я, пожалуй, надеюсь на такое примирение. Тем не менее, моя книга — по-прежнему — экспериментальная, в ней я, как сейчас говорят, исследую и рефлексирую на тему метамодерна. Именно поэтому в неё попало несколько очень личных текстов автофикшн, впрочем, украшенных, собственно, фикшн. Это воспоминания с элементами художественного вымысла.

— Можно подробнее про метамодерн? С этим термином всё неясно, как и с метареализмом.

— Говоря о метамодернизме, я опираюсь на программный труд Тимотеуса Вермюлена и Робина ван ден Аккена «Заметки о метамодернизме». Эти исследователи отмечают, что метамодернизм «осциллирует между энтузиазмом модернизма и постмодернистской насмешкой, между надеждой и меланхолией, между простодушием и осведомлённостью, эмпатией и апатией, единством и множеством, цельностью и расщеплением, ясностью и неоднозначностью». Итак, рассуждая об этом направлении, я выделяю для себя следующие его качества: «новую искренность» (помните, у Д. А. Пригова было — «лирико-исповедальный пафос»?), неоромантизм с его отсылкой к Новалису, который рассуждал о сознательной идеализации действительности, романтическую чувственность… И — завораживающее — так называемый атопический метаксис. Вермюлен и ван ден Аккен пишут по этому поводу вот что: «…метамодерн должен пониматься как пространство-время, которое одновременно ни в порядке, ни в беспорядке». Они поясняют это как необходимость для человека метамодерна «преследовать бесконечно отступающие горизонты».

— Книга избранного — тоже в некотором смысле горизонт, бесконечно отступающий. И бесконечно приближающийся. Как появилась идея сборника избранной прозы?

— В этой книге я отмечаю своего рода переход к некоему иному этапу моего творчества. Я словно закрываю на время одну лабораторию и открываю другую. Первая — это лаборатория интеллектуальной прозы. Вторая — это новое для меня пространство, в котором я исследую тему мистики и хоррора в художественной прозе. Это то, что я уже делаю, но в сборник «Левый берег» такая проза не вошла. «Левый берег» — это избранная интеллектуальная проза, преимущественно мультижанровая.

— А кстати, почему сборник называется «Левый берег»?

— В книге есть текст «Левый берег», очень личный. Но дело, конечно, не в этом. Это указание на «левачество», на экспериментальность текстов. Даже — на некий авангардизм.

— Вы пишете о своей любви к гибридным жанрам. Что даёт Вам подобная гибридность? А что — читателю?

— Думаю, всем нам это позволяет ощутить объём — событий, характеров, описаний. Вспомните классику. «Мёртвые души» были бы чем-то иным без вставной «Повести о капитане Копейкине», разве это не гибридность? Или вот «Мастер и Маргарита» — абсолютно гибридный роман… И каким бы он был, если бы осталась только линия Мастера и Маргариты, а линию Иешуа убрали бы…

Для меня гибридность XXI века — это прежде всего мультижанровость. Многие современные авторы ставят подобные эксперименты. Среди них и Дмитрий Данилов, и Евгений Водолазкин, и другие.

— В повести «Ананасы» сатирически изображаются люди искусства и взаимоотношения художника с «сообществом». Как пришёл подобный замысел? Отвечает ли он Вашему биографическому опыту?

— На самом деле, конечно, текст не сатирический. Это глубоко грустный текст, в котором все оказывается каким-то «не до…». Замысел… Я давно хотела написать про ананасы. (Смеется). Что же до биографического опыта… А что Вы имеете в виду? Опыт жизненный? Или опыт биографии?..

— Скорее опыт биографии.

— Ну что тут сказать. В повести «Ананасы» я обращалась и к своему культурологическому прошлому, и к театральной среде, которая когда-то повлияла на моё становление… А ещё в этой повести — как и во многих моих текстах — сквозит большая и несколько больная любовь к Италии и к её классическому наследию. Пересказывать повесть не буду, она довольно компактная. Если вы мой читатель — то вы мой читатель! (Смеётся).

— В рассказе «Водные процедуры» узнаётся исторический контекст — насколько я понимаю, Вы имеете в виду историю с Храмом Христа Спасителя, который взорвали в советские годы. Почему Вас заинтересовало это событие и стало поводом для фантасмагории

— В моём рассказе главная героиня тонет в бассейне и прозревает храм — то ли бывший, то ли будущий, да только ей кажется, что это храм искусств, храм музыки… Собственно, история с храмом и бассейном меня затронула, наверное, больше просто как москвичку. А сам сюжет придумался на основе почти что реальных событий: моя бабушка в советское время несколько раз водила меня в бассейн «Москва», и я там как раз наблюдала за компанией еврейских старушек, у них было своё сообщество, если угодно, свой клуб… Кстати, прототипом главной героини стала моя учительница по фортепьяно, её действительно звали Ольга Соломоновна.

— Рассказ «История для Эмили» отличается мультижанровостью: здесь есть вставки автофикшн, в них Вы рассказываете о том, как учили когда-то французский в Париже. Расскажите, как это случилось? Как на Вас повлиял этот опыт?

— Это было в 2010-м. Как в том анекдоте, «а потом я получил наследство». Я получила наследство и вместе с семьёй поехала в Париж, учить французский. Колоссальный опыт. Думаю, один из тех опытов, когда можно сказать — моя жизнь разделилась на до и после. Знаете, осваивая новое пространство, мы словно бы присоединяем его к своей внутренней карте, которая потом отпечатывается причудливым образом в наших снах, видениях, в наших фантазиях, и те в свою очередь становятся питательной средой для текстов. С Парижем случилось нечто подобное. У меня есть «мой Париж», и это часть меня.

— В рассказе «Суламита. ‘Энциклопедия грусти’» Вы пишете о реальном опыте знакомства с девочкой Суламитой, которая навсегда осталась для Вас недосягаемой и идеальной подругой. Могли бы Вы описать черты такой подруги? Недосягаемость подразумевает идеальность?

— Да, конечно. Недосягаемость, тайна и взаимопонимание без слов. У двухлетних человечков не так много слов в арсенале, но есть некое сверхчувствование, которое позволяет отделить своих от чужих. Суламита была своей. Моей. Но вообще-то рассказ не о Суламите. Через этот образ — как и через многие другие в этом тексте — раскрывается главная героиня. Но и это еще не всё. Самое важное — кто мы, откуда и зачем.

— Эссе «Нашедшая подкову» своим заглавием откликается на известный верлибр Мандельштама. Почему Вас затронул этот текст? Как определить его жанр — это скорее биографическое эссе с литературоведческим анализом или же подкова становится только основой для прозаической фантасмагории, чего-то большего, нежели размышления о классическом тексте?

— В какой-то момент я вдруг ощутила, что живу внутри этого верлибра, внутри того, что описывал Мандельштам. Вплоть до пиний — я живу в сосновом лесу. И — да, я нашла подкову. Многое в этом верлибре тогда, когда я писала своё эссе, казалось мне посланием — точным, актуальным, безупречным. Нет, конечно, какой там литературоведческий анализ! Скорее — да, фантасмагория. Там ведь не только Мандельштам. Там и прогулки с моим псом Пушкиным, там и рассуждения о моих корнях, и даже сеанс целительства… И даже карты Таро есть!

— В том же эссе Вы говорите, что захотели почитать что-то о Геннадии Айги. Как складываются отношения с этим автором, насколько он повлиял на Вас?

— Очень нравится Айги. Но не думаю, что повлиял. В тексте его упоминание почти случайно. Когда ко мне приходят авторы и показывают мне свои рукописи, я часто поднимаю вопрос о достоверности. Я считаю, что даже самый странный, фантасмагорический текст должен быть достоверным. И здесь аргумент «но ведь так всё и было» не работает. Я постоянно требую достоверности, акцентируя внимание автора на том, что для меня здесь и сейчас существует лишь одна реальность — реальность текста. То есть, по сути, мне всё равно, как оно было в действительности. Я хочу, чтобы я поверила в события, описанные в тексте. Вот Вы, Борис, поверили в то, что я читала Айги и записала это в «Нашедшей подкову»? Если да — значит, у меня получилось достоверно. Если нет — очень жаль. И тут — та-дам! — я прибегаю к аргументу, с которым сама постоянно спорю, работая с авторами! ВЕДЬ ТАК ВСЁ И БЫЛО!

— А какие авторы повлияли на Вашу прозу?

— Я не могу сказать, что на меня реально кто-то повлиял. Так точно и точечно, чтобы я под этим влиянием написала целый сборник. Всё же я как-то очень по-своему решаю творческие задачи. Но я могу назвать авторов книг, которые могли бы стоять рядом с «Левым берегом» на одной полке. Это Андрей Иванов. И Евгений Водолазкин — правда, его наименее популярная книга, «Идти бестрепетно».

Андрей Иванов меня поразил в своё время рассказом «Стёклышко». Для меня это традиции великой, хотя и некогда экспериментальной американской литературы, Генри Миллера, например. И в то же время этот рассказ очень символичный (у того же Миллера не так густо с символикой).

Сборник же Водолазкина — исключительно метамодернистский, там вымышленные истории переплетаются с репортажной прозой, с воспоминаниями, а некоторые тексты, начинаясь как вполне автофикшн, вдруг показывают мистические твисты, скажем. Очень приятная и очень душевная проза.

— В эссе «Горизонтальный лифт» Вы пишете, по собственным словам, «не столько об алкоголе, сколько об эскапизме, о сознательной внутренней эмиграции творческого человека, так и не нашедшего себе места в так называемой реальности». А как в жизни у Вас складываются отношения с алкоголем? Почему вообще Вас затронула эта тема?

— Вообще никак. Вернее, ничего особенного не могу Вам сообщить. Я не пью. Но если вдруг хочу — пью. Такое со мной случается всё реже. Я не алкоголичка, если Вы об этом. А в эссе всё точно написано. В своё время я закончила школу сомелье. Об этом я тоже упомянула. Но дело всё же в особой чувствительности к миру и в особом способе переживать травму, которая случается из-за той самой чувствительности.

— Могли бы Вы назвать один наиболее важный рассказ из книги? Почему и кому важно ознакомиться с ним?

— Не знаю. Таких рассказов нет. Или — все рассказы важны. Как же мне ответить на такой вопрос… Давайте вот что. Книга называется «Левый берег». Пусть и рассказ «Левый берег» будет самым важным. Кому… Надеюсь, у меня есть свой читатель. Вот ему. (Смеется).

— Вы уже второй раз говорите о своём читателе. А кто он и откуда?

— Мой читатель — человек с высшим образованием. Думается, 35+. Он интересуется литературой и прочими искусствами, предпочитает хорошо написанные вещи, ему важен стиль, важен образ, важно настроение, которое создаёт тот или иной текст. Ну, и по опыту знаю, мои читатели — филологи и критики.

— Кстати, о критике. Как бы Вы представили идеальную рецензию на Вашу книгу?

— Идеальный рецензент говорит со мной на одном языке. Он видит не только поверхность — действие, персонажей, описания. Он вчитывается вглубь, замечает аллюзии, символы, он видит некую мифологическую основу текста. А ещё он, как и я, человек Возрождения. Знает искусство. Любит кино. Ох, мне кажется, я пишу уже не про рецензента, а про друга… Или, может быть, идеальный рецензент для меня… это тот, кто мог бы стать моим другом?..

— Вы, безусловно, друг для начинающих авторов. И рецензент тоже. Светлана, расскажите о проектах, в которых сейчас участвуете. Продолжаются ли Ваши курсы? Какие успехи за последнее время?

— Спасибо, Борис. Да, проект «Пишу.Клуб» живет и здравствует. Я консультирую как литературный коуч. Веду мастерские, марафоны, читаю лекции. А успехами я считаю изданные книги. Со мной люди действительно пишут, дописывают и издаются — в хороших крупных издательствах. Но и в хороших маленьких — тоже. Таких книг выходит всё больше. Это, думается, и есть успех моего проекта — в том числе.

— Опишите несколько личных правил литературного коуча. Что делать, чего избегать?

— Литературный коуч должен понять и принять, что не все пишущие и талантливые хотят вкладывать 5 лет своей жизни в профильное образование. Посему — отставить цеховой снобизм! Тем более так много сейчас действительно талантливых начинающих авторов!!! А ещё мне кажется важным понимать, что порой авторы пишут вовсе не для того, чтобы войти в историю литературы. А просто — для счастья. И работа литературного коуча — взять талант за ручку и привести его к этому счастью. А если не прямо к счастью, то хотя бы к удовольствию. От текста ли, от себя ли самого.

— От кого из современных авторов сами получали удовольствие в последнее время?

— Перечитывала Сваровского. Перечитывала своего однокурсника Кирилла Медведева*, переводчика и поэта. Перечитала с огромным удовольствием «Часослов» моей подруги Надежды Жандр, всем рекомендую эту прозу. Я одновременно читаю книг двадцать… И, увы, большая часть этих книг — не художественная литература.

— Сваровский сейчас очень популярен у молодёжи. А чем он интересен Вам?

— Сваровский мне интересен, потому что работает с эпическим. Мне любопытно, когда поэт находит возможность рассказывать истории. И не просто истории, а эпохальные истории.

— Что планируете далее — эпохального и не очень?

— Дописываю очередную эзотерическую книгу. Я ещё и эзотерик, Вы знали? (Смеётся). Делаю сборник мистической прозы, это то, что мне сейчас очень нравится, сочиняю мистику слэш ужасы, получаю неожиданное удовольствие от этого направления. Ну и выхожу на более широкую аудиторию. Во всяком случае, надеюсь на это.

— А почему мистика?

— Я ведь в одной из своих литературных ипостасей мистик. У меня очень обширное чтение по этой теме. Я много изучаю, круг моих интересов огромен. Я могу читать совершенно бульварную книжку какой-нибудь «сибирской целительницы» и одновременно сложнейшее исследование по символике в картах Таро. Стараюсь не пропускать книги, предназначенные для писателей, что-то по теме «как писать», «как написать», «как быть писателем». Вообще, я почти всеядна в чтении. Я могу читать какую-нибудь высоколобую литературу, вроде Делёза или Барта, а могу и совершенно «мусорные» брошюры, которые иногда обнаруживаются в подъезде. Там тоже бывают перлы! В чтении я себя ощущаю как на блошином рынке: здесь так много всего, но если сфокусироваться, реально обнаружить бриллиант.

Вот мой любимый пример из какой-то религиозной брошюры, которую мне закинули когда-то в почтовый ящик. Спорят бог и атеист (тут странно, но это ничего!). Атеист говорит: мол, я могу всё то же, что и ты, Господи. Бог, конечно, удивляется: дескать, приведи пример. Пожалуйста, отвечает атеист. Я могу посадить и вырастить дерево. Как же, интересуется бог. А вот так, сообщает атеист: беру семя, беру землю… Но тут бог его останавливает: «Нет, ты свою землю бери». Согласитесь, чудо. (Смеётся).

* Признан Минюстом РФ иноагентом. — Прим. ред.