Полёт разборов, серия 120. Часть 2 // Михаил Бешимов

 

Редактор публикации — Борис Кутенков

 

21 мая 2026 года в формате Zoom-конференции состоялась 120-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Софья Туман и Михаил Бешимов. Разбирали Валерий Шубинский, Евгений Никитин, Владимир Коркунов (очно), Ирина Машинская, Леонид Костюков, Надя Делаланд, Александр Переверзин, Вадим Муратханов (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.

Представляем цикл стихотворений Михаила Бешимова «Цикл настоящего», вынесенный на обсуждение, и рецензии Ирины Машинской, Александра Переверзина, Валерия Горюнова, Вадима Муратханова, Леонида Костюкова, Нади Делаланд, Владимира Коркунова, Евгения Никитина, Валерия Шубинского и Григория Батрынчи о нём.

Видео мероприятия смотрите здесь.

Обсуждение Софьи Туман читайте на «Текстуре».

 

Рецензия 1. Ирина Машинская о цикле Михаила Бешимова

Интересен эпиграф к первому стихотворению, немедленно задающий один из ориентиров. И этот ориентир достаточно парадоксален, потому что мир Аронзона — мир определённый и протяжённый, графичный — будь то движенье руки или крылья моста. У него все эти мгновенности из известного стихотворения — проявления мира несомненного, материального и слитного.

В поэтике же Бешимова, по крайней мере, в этом цикле, я вижу значительно более сильное влияние иной поэзии — например, Григория Стариковского. Данный нам слой настоящего — воздушный, туманный, как будто сотканный из капель; раздробленный, атомизированный, почти плазменный. Но это не подвешенное раскачивающееся облако, как часто бывает в импрессионистических текстах. В стихах Михаила постоянно происходят неожиданные, хоть и не продолжительные, перемещения, подвижки; перевёртыши — такие, где движется мост, а дрожит поезд. И динамика — микродинамика — нередко проявлена в ясной композиции каждого небольшого текста.

То есть, с одной стороны, стихи Бешимова действительно производят впечатление импрессионистического полотна. Плоть мира в них растворена и кажется туманом, испарением. Но при этом она не перестаёт быть плотью — материальной, трёхмерной, как пыльца.

 

: на кончике носа
нежнопыльцовость
стихов

 

Вообще привлекает внимание настойчивость, с которой Михаил пытается преодолеть, растворить границу материального и нематериального, света и тени, но, в отличие от автора эпиграфа, даже оказываясь очень близко от границы бытия и небытия, каждый раз отступает в область бытия.

Одним из самых характерных — и, мне представляется, удавшихся стихов в этом цикле мне кажется стихотворение «перлам(утро)вость неба…». Это — стихотворение-моллюск. Само понятие перламутра — это мерцание бесконечного числа оттенков, переходов от существования к несуществованию, от цвета или иллюзии цвета — к его отсутствию. И в то же время раковина — это очень твёрдая вещь, такая, какую мы видим у Франсиса Понжа. А тут у нас, с одной стороны, — скобка двух человеческих тел; с другой — створки неба и земли и жемчужина-жизнь между ними.

Свет и тени сходятся, но изображённый в словах мир неизменно оказывается трёхмерен даже в своей световой раздробленности. Поэтому особенно интересно, когда в этой нежной дымке проплывает обрывок плотной человеческой речи: «подоткни одеяло» — и в своей плотности оказывается нежнее самых нежных мазков.

Как читатель я благодарна автору за отсутствие в этих стихах лжефилософичности, притом что очевидны глубина ощущения и осмысления мира и не заявленное открыто, но несомненное знакомство с философией.

Особенно же я благодарна за редкое нынче отсутствие аффекта; за — при нежности, тонкости, деликатной лёгкости этих стихов — их не-сентиментальность.

 

Рецензия 2. Александр Переверзин о цикле Михаила Бешимова

Сразу признаюсь: оценивать тексты Михаила мне было непросто. Я стихи чувствую иначе. Подборка Бешимова — это последовательная работа с тем, что можно назвать «онтологической оптикой стиха». Текст не описывает мир, а пытается удержать момент его дословесного, дологического возникновения — то самое пограничное состояние, где настоящее ещё не наступило, но уже пронизано чувствованием, дыханием, взглядом. Эпиграф из Леонида Аронзона («и свет уже — тень») задаёт тон подборке: перед нами поэзия перехода и мерцания.

Тексты Бешимова герметичны. Он последовательно избегает смысловой определённости, только в конце стихотворения может выдать строку-маяк, которая задаёт движение мысли и предлагает вернуться к началу текста, перечитать его. Графические разрывы внутри слова, типографские отбивки, внезапные переносы и двоеточия перед строкой — всё это работает как замедленная съёмка восприятия: Михаил фиксирует не готовый смысл, а ощущение, которое только-только складывается, колеблется. Бешимов предлагает читателю поэзию без нарратива и без убеждающих интонаций — у него это многослойное переживание, где важнее ощутить, чем объяснить. Он наследует драгомощенковскую технику сдвинутого синтаксиса и дробления смысла, но поворачивает её от культуры к природе, а работа со звуком и дробление слов напоминают «сдвигологию» Александра Туфанова или раннего Хлебникова (только без его футуристической агрессии). Бешимов принципиально опускает логические связки. В центре — внимание к материальности языка. Разрыв слова «б-ы-т-ь» на звуки с дефисами — это почти овеществление абстракции, превращение глагола в предмет. В текстах Бешимова нет прямых отсылок к философии или «высокого интеллектуального жеста». Вместо этого — берег, мох, воздух, «копошение-рябь в глазах», «радость двукапельной встречи». В этом он близок к позднему Аронзону.
К недостаткам подборки отнесу копирование приёмов: иногда создаётся ощущение, что некоторые тексты написаны по хорошо знакомым Михаилу лекалам. К достоинствам — интонацию, которую Михаилу удалось уловить, и то, как устроены его стихи: они не называют чувство, а дают его прожить.

 

Рецензия 3. Валерий Горюнов о цикле Михаила Бешимова

Михаил Бешимов стремится повторить интонациями и языковыми длиннотами описываемые явления. Так через слово «проб-лееес-кивает» мы чувствуем, как всё растёт. Растёт день, растёт весна. А (воздух)новение — ещё и дуновение. И процесс. Игра с многосмыслием внутри слова работают, когда поддерживается образом. В стихотворении «перлам(утро)вость неба…» работает, потому что становится частью подробного описания ракушки, которая намывает золото своей пищи и золото рассвета. Всё это озаряется всеобщей плотью.

Это поэзия крохотных наблюдений и отражений себя в капле. И неожиданных тревог: «оно не достанет до нас» — почти кинговское Оно — магический туман, похищающий погружением в неизвестность. Природное, человеческое слиты воедино во взгляде и движении «колеса обозрения», т. е. времени. Мы все находимся на колесе обозрения суток, и Михаил Бешимов стремится не торопиться, впитать в себя побольше. В этом впитывании иногда поэт доходит до состояния безвременья и между-пространства, как в стихотворении «неспокойно-блуждающе…», где размываемый берег становится носителем двух стихий и обнажает не только корни, но и геологические слои, которые веками нарастали и размывались. И в этом есть природное чудо: ничего не бесконечно, но всё переходит в иное состояние время-пространства.

 

Рецензия 4. Вадим Муратханов о цикле Михаила Бешимова

Поэтика Бешимова коренится в творчестве Геннадия Айги и ленинградском андеграунде, исследованием которого Михаил занимается как филолог.

Во многих текстах автору удаётся опыт погружения в дословесную стихию подсознательного, где нарушаются и сдвигаются привычные связи между означаемым и означающим.
Поэзия Бешимова филологична в хорошем смысле этого слова. Он не сушит и не препарирует слова, а ищет в них новые измерения и потенции. Слова для него — средства формулирования и отражения того, что словесной передаче, по большому счёту, не поддаётся.

Характерно, что в стихах Бешимова почти нет реалий Киргизии, где прошли его детство и юность, и питерского колорита, который окружает его в последние годы. Мир его стихов — до- и засловесная реальность, которую он пытается поймать в ловушку языка. В этом плане название его подборки — «Слой настоящего» — кажется абсолютно удачным и адекватным.

 

плещется шум
не-до-вольный
бьётся, не понимая о что,
в высоко-тревожности шепот
скрипят между ними
песок ли? стволы?
стянут холод вокруг
мы —

— Дует, подоткни одеяло под спину.

 

Немного смущают скобки и дефисы внутри слов. С их помощью автор подчёркивает морфологию слов, контаминируя их и дробя. Думается, что этот приём представляет собой слишком жирные линии для той тонкой работы с языком, которую осуществляет в своих стихах Михаил Бешимов.

Рецензия 5. Леонид Костюков о цикле Михаила Бешимова

Стихи Михаила Бешимова довольно быстро находят своё место на поэтической карте. Это где-то около живой практики Вс. Некрасова, М. Нилина, В. Микушевича. Корнесловие, принцип шарады, поле эксперимента… В какой-то момент я готов ответить на вопросы экспресс-анкеты, сплошь ключевые.

Вы поняли эти стихи?

Да. Возникло впечатление понимания. Может быть, что-то упустил, но в основном понял.

Вам понравилось?

Да.

Вы испытали восторг или другую сильную эмоцию?

Нет.

Если интерпретировать это «нет» как неудачу (то есть упразднить полуудачи, компромиссы и т. п.), она (неудача) состоялась в итоге стихотворения или раньше?

Раньше. Я не видел других стихотворений Михаила Бешимова, но эти не предполагают восторга как жанр. После выступления, например, Ивана Ахметьева у многих слушателей на лицах возникают хитрые улыбки, но никто не бросается к поэту на грудь в слезах умиления. А простодушное стихотворение о смерти матери (если оно не пошло и не спекулятивно) иногда высекает слезу. Насколько я понимаю Бешимова, эта сентиментальная слеза не является в его авторском мире серьёзной ценностью. Если бы поэзия свелась к этим слезам и соплям, согласен, она бы погибла. Но в малых дозах…

У этих стихов Михаила (недостижимая) цель — абсолютная точность. Но все уточнения, фокусировки замедляют стихотворение. Поезд не мчится, а маневрирует. Но практически всё удивительное случается, когда он мчится.

Я бы пожелал Михаилу Бешимову никому не доверять (мне в том числе) и через противоречия расширять свою поэтическую территорию.

 

Рецензия 6. Надя Делаланд о цикле Михаила Бешимова

Михаил активно использует графические приёмы — разбивает слова дефисами, умножает буквы и пробелы, окказионально использует знаки препинания (сдвигает в начало строки двоеточие, вопросительный знак помещает в скобки). Он выделяет слова внутри слов, чтобы обнаружить накладывающиеся друг на друга и проступающие друг в друге смыслы. Это создаёт эффект палимпсеста (тех самых, заявленных в названии, слоёв), углубляет нелинейную перспективу.

 

 

(воздух)новением цвета
проб-лееес-кивает
голубизна:

из рааа-
-аадужнос-тееени

                весна

: растëт(?)

 

В слове «проблескивает» (проб-лееес-кивает) смотрит на нас лес, в «перламутровости» (перлам(утро)вость неба) утро, это остроумно и наблюдательно, возможно, чуть недотянуто — не поддержано контекстом. Но с другой стороны, и не пережато.

В то же время текст за счёт этих наслоений перестаёт свободно разворачиваться, мы вынуждены слегка спотыкаться и останавливаться. А потеря темпа в стихотворении часто гораздо более чревата печальными последствиями, чем в шахматной партии.

Не вполне ясен смысл перемещения двоеточия в начало строки. Что этим достигается, кроме некоторого остранения? К слову сказать, почти все приёмы у Михаила, похоже, в основном преследуют именно эту цель — сделать необычным. К сожалению, они достаточно однообразны, поэтому очень быстро сами себя исчерпывают, размагничивают суггестивный потенциал.

Стихи Михаила по большей части, на мой взгляд, обращены к рациональному сознанию. Они эксплуатируют нашу наблюдательность, вдумчивость, умение сообразить, что к чему. Это стихи-головоломки. Почему нет? Есть и такая традиция. Она не близка мне, потому что я не вполне понимаю, для чего мне стихи, не переводящие меня в другой режим восприятия. Это ведь в каком-то смысле заложено в искусстве — трогать, поражать, давать возможность пережить катарсис. Когда этого не происходит, мне не ясно, на что опираться, чтобы говорить о таких стихах, потому что моего собственного живого впечатления у меня от них нет.

Мне кажется, что сложные слова, с одной стороны, свидетельствуют о потребности вместить в одно слово больше смыслов, и сама по себе эта потребность существует в русле присущей поэзии компрессии. Но, с другой стороны, они (сложные слова) в стихах не только утяжеляют речь, но и создают налёт комичности и почву для пародий. Вот, например, «нежно-восходное молчание», «серебристо-молочные створки», «нежнопыльцовость стихов», «устало-просветность» и т. д. На мой взгляд, не стоит сейчас такими вещами злоупотреблять.

Но сквозь все формальные игровые приёмы, которые, на мой вкус, работают здесь против самих себя, сквозь все эти слои пробивается живая и ясная потребность пропускать через себя мир, давать ему возможность говорить. Просто язык, которым он однажды заговорит через Михаила Бешимова, пока не найден. Но это поправимо.

 

Рецензия 7. Евгений Никитин о цикле Михаила Бешимова

(Расшифровка устного выступления)

Самая очевидная ассоциация, которая приходит в голову, — это в большей степени Айги, чем Аронзон, упомянутый в стихах. Связано это с тем, что эти тексты — они как бы просят не столько анализа, сколько сопогружения и присутствия в процессе. И они этот процесс разворачивают через различные приёмы: через визуальную деформацию, фонетическую деформацию, морфологическую лепку каких-то неологизмов и графику, как бы пытаясь вернуть слову его некоторую длительность, подчеркнуть её. Слово здесь не столько знак, сколько звуковой комплекс. И в этом смысле, кроме Айги, ещё вспоминается конкретизм, звуковая поэзия. Но ощущение в целом, как будто бы всё это я где-то видел. Мне нравится, что вы пытаетесь схватить не сколько предмет, сколько качество самой ситуации, тактильное, осязаемое, обонятельное, акустическое, — текстуру самого мгновения.

А второе, что тут надо сказать: у вас всё растворено и находится в таком промежуточном, неопределённом состоянии. Я не знаю, это такой цикл или есть во всех текстах, но кажется, это приобрело качество метода, что вызывает некоторые сомнения, потому что приём предшествует наблюдению. То есть вы заранее знаете, что нужно всё растворить, максимально смягчить, перевести в какую-то прозрачную неопределённую форму. И это превращается уже в манеру. Что не обязательно плохо. Но, возвращаясь к роли критика, который должен придраться к чему-то, — есть опасность, что это может стать таким генератором поэтического. То есть как будто достаточно добавить дефисы, скобки, так, чтобы было нежно, тихо растворено, — и текст приобретёт вид тонкого лирического чувствования.

Эти тексты — они как бы находятся в одной температуре, в одном регистре. Может быть, так задумано и это просто цикл, который писался целиком, я не знаю. Но в этом угадывается некая система. В общем, интересно было почитать.

 

Рецензия 8. Владимир Коркунов о цикле Михаила Бешимова

Тексты Михаила Бешимова я знаю не первый год — и уже, кажется, в 2023-м заметил драгоценное качество его текстов — концепт, сверхидея, которая витает над текстами. Выбиваясь за границы только композиции или только приёма. Опять процитирую Скидана (поскольку писал ревью параллельно с работой над интервью). «Когда Джойс пишет “Улисса”, — говорил А.С., — его сверхидея — уложить один день Стивена и Блума так, чтобы главы книги соответствовали главам из “Илиады” и “Одиссеи”». Или концепция мироздания, которая таится в «Божественной комедии».

Я говорю о безусловных образцах, однако в текстах Михаила мне всегда нравилась эта над, надстройка, осознавая которую, я читаю его тексты. Нынешняя подборка делает реверанс к советскому андеграунду, к тому разъятию, переоткрытию слова, которое создавалось в условной культурной изоляции (хотя Шамшад Абдуллаев вспоминал, как находил в переводных антологиях Корсо, Квазимодо etc.) через тонкость Айги, синкретизм Сосноры, густую образность Кривулина .

Михаил будто впитывает их идеи, дистиллирует текст, оставляя меньше слов, ещё меньше, переходя в звук, в графику, когда ты начинаешь эту недостаточность воспроизводить в себе. Слой настоящего, если обратиться к названию подборки, — как раз и находится в себе, и приходит в тебя после прочтения этих стихов.

Стихи Бешимова, на мой взгляд, пока слишком причёсаны, слишком правильны, будто он боится сделать шаг влево или вправо; мне не хватает в них раскрепощённости, власти над словом, демиургического драйва. И хотя герметичность отчасти «душит», уже сейчас эти стихи делают тебя возвышенней и чище.

 

Рецензия 9. Валерий Шубинский о цикле Михаила Бешимова

(Расшифровка устного выступления)

Я уже знаком с предыдущими текстами Михаила. Для меня эти стихи были некоторой неожиданностью, потому что те, что я слышал раньше, были немного иными. Там была традиция, связанная с немецкой поэзией: как мне показалось, это была линия, может быть, постгёльдерлиновская, может быть, даже постклопштоковская — я бы сказал, линия Иоганнеса Бобровского. Это была более строгая, более рациональная поэзия, в большей степени обращённая к интеллектуальному опыту.

А сейчас мы видим, что в стилистическом смысле, в смысле поэтики, если говорить, скажем, о немецкой поэзии, происходит, я бы сказал, движение от Бобровского к Целану. Если говорить о русской поэзии, то уже называлось имя Айги. Но это относится к способу организации стиха, к способу организации текста: синтаксические разрывы, усложнённый неопределённый синтаксис, лаконизм образа, когда в центре внимания образ, но при этом убирается весь, как говорил, полемизируя с Ходасевичем, Томашевский, «упаковочный материал», то есть вся риторика, все устоявшиеся поэтические формулы.

Но что интересно, что, собственно говоря, меня поразило? То, что эта поэтика накладывается на зыбкие импрессионистические ощущения, связанные с восприятием природы, любовными переживаниями на фоне природы и так далее. Сиюминутное ощущение реальности, возникшей в диалоге с какими-то визуальными или чувственно воспринимаемыми элементами природного мира. То есть это, грубо говоря, как если бы Фет пытался выражать себя в конвенциях Айги, языком Айги.

Аронзон здесь присутствует как эпиграф, но я не чувствую его как влияние. Кстати, меня совершенно поразили у предыдущего оратора (Владимира Коркунова. — Прим. ред.) слова про Аронзона. Я почувствовал, что, может быть, что-то в матрице поменялось и я попал в параллельную реальность, потому что в той реальности, в которой я прожил свою жизнь, у Аронзона не густая образность, а наоборот, абсолютно прозрачная, минималистичная, и он работает на совершенно других вещах. Но это ладно.

В чём проблема стихов Михаила, этого цикла? Здесь есть такая очень милая и тонкая игра со словом внутри другого слова, как в первом стихотворении: «(воздух)новением цвета», «перлам(утро)вость неба». Это игра, которая очень легко подчёркивается графикой. Вообще есть очень красивая графическая игра, красивая игра с синтаксическими нарушениями и двусмысленностями. Всё это очень хорошо. Всё это работает, но это работает только в одном случае: если работают сами сочетания слов, образ, воплощённый в слове.

И мне кажется, что проблема в том, чтобы это всегда работало. Давайте мы сейчас посмотрим конкретные стихи, чего ещё, по-моему, никто не делал.

Вот смотрите, «серебристо-молочные» створки вот этого перламутрового неба. «Гладко-бугристые» — это как бы некий оксюморон, гладкость и бугристость, но я даже понимаю, о чём идёт речь, это такая мягкая бугристость — бугристость, поверх которой существует некая гладкость. Но это дважды «серебристо-молочные» и «гладко-бугристые»… Мне кажется, что здесь должно быть либо одно, либо другое. Два составных эпитета мешают друг другу работать. С эпитетами вообще надо быть очень осторожным, у них свойство друг друга ослаблять.

 

огибают нас сверху и снизу.

 

Хорошо.

 

в нежно-восходном
молчании

 

Вот это «нежно-восходное молчание» — для меня оно не звучит. Это просто плохо.

Это проблема работы с языком. Кстати, у Айги эта проблема тоже есть. Айги — это поэт с очень лаконичным, даже бедным языком, извлекавший энергию из интонации, из разрыва синтаксических структур, а из самих слов… гораздо меньше, чем из них можно извлечь. Но при этом у него нет вычурности нигде. У него эти слова сами по себе очень простые. А вот это нежно-восходное молчание — некоторая вычурность.

Дальше.

 

далёкое время
в них намывается.

 

Вот это хорошо. Намывающееся время.

И конец:

 

: плоть от плоти

твоей и моей

 

Тоже мне кажется удачным.

Дальше в следующем стихотворении начало:

 

Когда мост под тобой проезжает,
поезд дрожит.

 

Это хорошо. Когда проезжает мост, дрожит поезд.

 

(рас)творение гула

 

Опять же вот эта хорошая игра.

И дальше:

 

в испарениях слов
в акустике густо-зелёной

 

Рискованное слово «акустика». Но здесь это хорошо. Здесь это работает.

 

— смотри, *улыбаюсь*,
: на кончике носа
нежнопыльцовость
стихов

 

Нежнопыльцовость стихов — замечательно.

То есть видите, это от стихотворения к стихотворению. Причём иногда то, что сначала кажется неудачным и неточным, потом оказывается удачным и точным, потому что:

 

колыхание
рябь
еле слышно
спускается зелень
из дымки

 

Ну какой дымки? Что за дымка? Кажется, что это какая-то банальность, да? Зелень спускается из дымки. Дальше:

 

дрожащей белёсостью
тянется
в вязь

 

Вот если бы была половина этого образа, либо «спускается зелень из дымки», либо «дрожащей белёсостью тянется в вязь», это бы не работало. А так это создаёт действительно удивительное ощущение, когда зелень спускается из дымки и воплощается в зелень, в реальную зелень растений, и дальше вдруг эта зелень становится белёсостью, и белёсостью она тянется в вязь. Что такое вязь? И тут можно очень многое придумать. Вязь облаков, например. Но, с другой стороны, мы не можем забыть, что слово «вязь» означает у нас определённый способ писания. И это всё оказывается многозначным, и в то же время это создаёт очень интересное и очень тонкое визуальное ощущение.

И дальше:

 

а ниже — грубеет
всё толще
недвижнее

но ты не волнуйся
оно не достанет до нас

 

Вот эти тонкие визуальные ощущения, их движение внутри текста и затем в конце такие простые слова: «не волнуйся, оно не достанет до нас». Вот это тоже хорошо. И я думаю, что если вот так погружаться в каждое стихотворение, мы увидим, что иногда это работает, и чаще всего это работает. Иногда работает, может быть, не так, как хотелось бы автору. То есть сам принцип этих стихов мне кажется очень интересным. Но на микроуровне я бы что-то ещё в них делал, если бы это были мои стихи, если бы я умел писать такие стихи.

В принципе, можно было бы так прокомментировать каждое стихотворение, разобрать их, действительно, они оказываются очень интересными на микроуровне. Интересно, как это работает, как это всё вплетается одно в другое.

 

капель блестящие нити
в устало-просветности

 

Это нити капель — нити, собранные из капель, да? Устало-просветность. С одной стороны, эта устало-просветность вызывает сомнения, потому что это как бы соединение несоединимого. С другой стороны, в этой усталой просветности, в этом что-то есть. Это образ, от которого не отказался бы Айги, потому что, действительно, это сочетание абстрактного человеческого и конкретного даёт какое-то дополнительное пространство:

 

вьются
между теней

между близким отсутствием света
и тонким
желанием б-ы-т-ь

 

Вот опять же, «тонкое желание быть»: если бы этот образ был сама по себе, один, он не показалась бы мне хорошим. Но это близкая и тонкая параллель — отсутствие света и желание быть, это тоже оказывается интересным. И мы видим переход от этой конкретности этих капель к абстрактности.

 

собираем с лица их
унося по тропинке из тени

 

Кстати, обратите внимание, здесь появился размер — анапест.

 

обвиваем
кусты и деревья

отражением в них

 

Очень интересно. Вся строфа у нас получается анапестическая.

Собираем с лица капли, уносим капли по тропинке из тени, нити капель, и обвиваем кусты и деревья отражением в них. Это просто замечательный образ. Мы своим отражением в этих каплях обвиваем кусты, деревья. Это, я не знаю, даже какой-то образ, который мог бы быть, например, в «Сестре моей — жизни» Пастернака. Но, конечно, у Пастернака это всё было бы в рамках совершенно другой интонации, интонационного решения и другой акустики поэтической, вообще другого поэтического мышления. Вот так, наверное.

 

Рецензия 10. Григорий Батрынча о цикле Михаила Бешимова

Лирический цикл Михаила Бешимова «Слой настоящего» — единое произведение как с точки зрения неразрывности высказывания, так и с позиции используемых автором выразительных средств и в целом авторского почерка. Что же такое «слой настоящего», по Бешимову? Хочется обратить внимание на большое количество слов, обозначающих некое едва заметное скользящее движение: «колыхание», «рябь», «дрожащей белёсостью», «волнуйся», «вьются», «плещется», «копошением-рябью» (ультимативное авторское сращение слов), «едва уловима» (точная авторская характеристика наблюдаемого лирическим героем явления или комплекса явлений, того самого «слоя настоящего»). То есть в стихотворениях цикла постоянно происходит некое эфемерное движение. Я бы назвал эти стихотворения движущимися картинками, довольно часто они даже начинаются с глагола: «проб-лееес-кивает», «огибают», «дрожит», «спускается», уже упомянутые ранее «вьются» и «плещется». Получается, «слой настоящего» — процесс, эхо неуловимого движения. Ключевые строки цикла: «между близким отсутствием света // и тонким // желанием б-ы-т-ь». Сама неуловимость состояния «между» (яркая характеристика настоящего) хорошо передаётся за счёт сращения и разрывания слов при помощи дефисов. Точка авторского взгляда, авторская воля при этом находится в том самом скользящем движении между слов, между букв, объединяя и разрывая их. Творческая парадигма Михаила Бешимова заключается в строчках «на кончике носа // нежнопыльцовость // стихов» (важно отсутствие дефиса, то есть надрыва, в слове «нежнопыльцовость» — оно неделимо); «собираем с лица их // унося по тропинке из тени» (в другом стихотворении есть интересное приращение смыслов, пыльца на кончике носа — нечто, что можно собрать); «и только // на тонкой полоске // между и между» (хочется сказать, что тонкая полоска между и между — и есть дефис).

Авторская задача, поставленная в цикле «слой настоящего», — весьма серьёзная, и, на мой взгляд, реализуется она успешно. В стихотворениях Бешимова так или иначе преломляются множество вещей, тематически они вначале более описательно-природны и чем дальше, тем больше становятся философско-метафизичными. Плавная смена тональности (перелив или, можно сказать, рябь…) — опять же, серьёзное авторское достижение. Кажется, что всё очень хорошо. Так оно и есть — в цикле чувствуется единство мастерства и душевного порыва, мысли и вдохновения. Чего же более?

Не знаю, но, пожалуй, единственный вопрос, который автор оставляет без ответа, — а может ли он писать по-другому? Вдумчивый читатель может поинтересоваться «а должен ли?» или «а нужно ли?». Тут уже начинается чистый субъективизм. Мне лично было бы очень интересно узнать ответ на этот вопрос. Если я вдруг зачем-то захочу посмотреть на написанное Михаилом Бешимовым с другой стороны, то вполне смогу сказать: меня утомляет повторяющаяся из текста в текст интонация, вторящая европейской модернистской поэзии начала и середины 20-го века, разбавленная некоторым количеством условно-современных интертекстуальных приёмов. Хочется чего-то более свежего. На этом поле как будто бы уже всё вспахано. С другой стороны, повторение — мать учения, и поэту не грех ходить проторенными путями, если он вносит в них что-то своё. Истина, как всегда, находится где-то посередине. Между. Вот тебе и «слой настоящего»!

 

Цикл Михаила Бешимова, представленный на обсуждение

Михаил Бешимов — поэт, филолог. Родился в 2002 году в Бишкеке. Окончил магистратуру НИУ ВШЭ. Сфера научных интересов — феноменология поэзии, поэтология, неофициальная поэзия Ленинграда 1970-1980х гг. Стихи и эссеистика публиковались в журналах «Кварта», Poetica, «Пироскаф», «Звезда», «Формаслов», в медиа о поэзии Prosōdia и на портале «полутона».

 

* * *

и свет уже — тень
Л. Аронзон

(воздух)новением цвета
проб-лееес-кивает
голубизна:

из рааа-
-аадужнос-тееени

                весна

: растëт(?)

 

* * *

перлам(утро)вость неба

серебристо-молочные створки
гладко-бугристы

огибают нас сверху и снизу
в нежно-восходном
молчании

тихо

далёкое время
в них намывается

: плоть от плоти

твоей и моей

 

* * *

1.

Когда мост под тобой проезжает,
поезд дрожит

2.

(рас)творение гула
ударного ветра
и дальше
в испарениях слов
в акустике густо-зелёной

после дождя

приглушённый осадок
налетает на руки и ноги

запахом тонким

— смотри, *улыбаюсь*,
: на кончике носа
нежнопыльцовость
стихов

 

* * *

колыхание
рябь
еле слышно
спускается зелень
из дымки

дрожащей белёсостью
тянется
в вязь

а ниже — грубеет
всё толще
недвижнее

но ты не волнуйся
оно не достанет до нас

 

* * *

капель блестящие нити
в устало-просветности
вьются
между теней

между близким отсутствием света
и тонким
желанием б-ы-т-ь

собираем с лица их
унося по тропинке из тени
обвиваем
кусты и деревья

отражением в них

 

* * *

плещется шум
не-до-вольный
бьётся, не понимая о что,
в высоко-тревожности шёпот
скрипят между ними
песок ли? стволы?
стянут холод вокруг
мы —
— Дует, подоткни одеяло под спину.

 

* * *

неспокойно-блуждающе
берег, подточенный морем,
уходит
из-под себя

оголённые корни
тщетно хватают
воздух
тянутся к горлу

и только
на тонкой полоске

между и между

тысячи лет

тёплая            хвойно горчится

радость
двукапельной встречи

 

* * *

1.

Мы не во сне,
Но и на явь эта ночь не похожа

2.

у-тишение ветра
не     долговечно
шум          вдалеке

копошением-рябью в глазах
мошкарой
рассыпается берег

и время
сфагновым мхом прирастает к земле,

отмирая, смягчается

в тёплом закатном безветрии
слой настоящего

мы

 

Колесо обозрения

возвращенье след в след

паутинки прилива
повторно разорваны

едва уловима
в золотистом контрасте
стёртость подошв

обгоняя

                себя

                         не узнаем

полноты наступления ночи

но в закатно-пунцовость
успеем

             зайти
на повторный круг