Полёт разборов, серия 122. Часть 1 // Юра Степанов
Редактор публикации — Борис Кутенков
18 июля 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 122-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Юра Степанов и Юлия Малыгина. Разбирали Дмитрий Гвоздецкий, Андрей Сергеев, Ольга Балла, Данила Кудимов, а также ведущие мероприятия — Борис Кутенков, Валерий Горюнов и Елена Севрюгина.
Представляем подборку стихотворений Юры Степанова и рецензии Ольги Балла, Елены Севрюгиной, Данилы Кудимова, Андрея Сергеева и Дмитрия Гвоздецкого о них.
Видео мероприятия смотрите здесь.
Обсуждение Юлии Малыгиной читайте на «Текстуре».
Рецензия 1. Ольга Балла о подборке стихотворений Юры Степанова
Стихи Юры Степанова устроены очень нетривиально ещё прежде того, что в них сказано; они интересны прежде всего своим устройством, которое само по себе — сообщение и, может быть, даже более весомое, чем то, что сказано словами.
Степанов в своих текстах как будто выходит за пределы поэзии как таковой или старается расширить её конвенциональные границы, соединяет её выразительные возможности с возможностями изобразительных искусств; он тут — поэт и художник одновременно и неразделимо. Он активно привлекает к формированию своих поэтических высказываний внесловесные, графические средства: прежде всего — пробелы, паузы (и словесные указания на таковые: как, например, ремарки типа «Длительная пауза», «вдох», «выдох»), в том числе паузы внутрисловесные — внутреннее расширение слов, насыщение их воздухом: «прокрут т т ке».
Стихотворение таким образом превращается в партитуру для собственного чтения, старается управлять и голосом, и дыханием возможного чтеца, — притом что, как будет видно дальше, голосовое воспроизведение этих текстов представляется и проблематичным, и вообще недостаточным: их необходимо видеть.
Далее, это:
= рассечение слов вертикальной линией (разновидность внутрисловесной паузы?) — «бал|коне»,
= курсив,
= жирный шрифт,
= зачёркнутый шрифт, иногда сочетающийся с убиранием пробелов: «и по делёзу Длиться» (таким образом, вероятно, автор выводит свои стихотворения за пределы конвенционального различия между «чистовиками» и «черновиками»);
= сокращения («Посв. Маме» — интересно, при декламации это «Посв.» так именно и читается?);
= небуквенные знаки,
= фигурное форматирование текста,
= цифры…
Степанов применяет даже нечто совсем нетривиальное (такого до сих пор не приходилось видеть ни у кого) — не знаю даже, как это правильно назвать: пропечатывание части текста чем-то вроде водяных знаков — бледно, едва различимо: «это главное зде — след то?», «Оттого-то то» — вот в этих строчках, например, заключительное «то» — как водяной знак, проступающий с другой стороны листа; так набрано и название одного из вошедших в подборку, если я правильно понимаю, мини-циклов: «По кругу». Даже не представляю себе, как такое делается технически.
Кроме того, среди характерных для автора поэтических средств стоит отметить:
= рассечение слов на части с утратой одной из частей: «сле», «зде», «верли», «сти», «бо»; разновидность — использование одной буквы в качестве слова: «на это передёрнул глазу п / п просто сердцу тоже в в»;
= сращивание разных слов в одно словесное тело (минус-пробел, минус-пауза): «Мысльбельёикуртку»;
= расширение диапазона знаков препинания, в число которых входят: звёздочки («большой-большой-*», «*» — впрочем, в последнем случае, кажется, это уже не знак препинания, а само слово), линии вертикальные и горизонтальные (явно не тире), ромбики, стрелочки, крышечки (?) — «^ — фотосинтез “Shchi”», квадратные скобки вместо конвенциональных круглых, вертикальная черта посреди слова (слова рассекаются на части и типовым образом с помощью дефиса: «за-сы-па-ю»; видимо, это разные рассечения — с разными смыслами. Внутрисловесные паузы разного объёма?), а также активно используемый слэш (знак дроби).
Противоположность этому пунктуационному разнообразию, также используемая автором, — убирание знаков препинания вообще, что, впрочем, столь же старо, сколь и конвенционально («Должно быть это считается ненастьем для многих людей и они назовут это погодным распутством и посоветуют нацеплять кошки на свои ботиночки как например мои бабушка и дедушка они ведь недавно вдвоём упали но слава Богу с ними ничего не случилось»).
Тем самым поэт воздействует на читателя уже самим графическим обликом текста (это стихи в значительной, если не в решающей степени, для чтения глазами — восприятие их со слуха будет несомненно недостаточным; хотя очень интересно, как звучат при чтении курсивы, жирный шрифт, зачёркивания, «водяные знаки»). Его стихи и на уровне текста — в значительной степени события зрения: так, в стихотворении «Второй с конца» текст подробно ощупывает видимый облик «мужчины с огромным пятном витилиго». Кроме того, поэтическое событие в значительной мере смещается во внутреннее пространство читателя, которому предлагается по графическим указаниям достроить это событие в себе. Строго говоря, совсем уж радикально нового в этом нет, искусство вообще и поэзия в особенности всегда побуждает к этому читателя; следовательно, можно сказать, что Степанов усиливает, почти доводит до предела некоторые присущие поэзии коренные тенденции.
Кроме всего названного, автор — сильно деавтоматизируя восприятие своих текстов, но также и добавляя им смысловых измерений, — не удовлетворяясь одним только русским языком, включает в стихи фрагменты древнеирландских фраз: «dichedul di chennaib» (это, кстати, очередной раз снижает «фонетичность» текста, значимость его звуковой стороны, поскольку вряд ли многим известно, как именно это читается; не говоря уже о значении этой фразы — как удалось выяснить, это «заклинание голов», одна из специальных техник, которыми должен был владеть древнеирландский поэт-филид).
Возможно, во всём этом стоит видеть указание на принципиальную недостаточность словесного как такового (не попытки ли преодоления слова, при которых слову как таковому остаётся роль указания на собственные пределы, свидетельства об этих пределах?).
Рецензия 2. Елена Севрюгина о подборке стихотворений Юры Степанова
Юра Степанов — совсем ещё молодой, но отнюдь не начинающий автор. И это несмотря на то, что, по его собственным словам, писать он начал всего года четыре назад. Первая встреча с его поэзией может вызвать неоднозначную реакцию, поскольку далеко не каждый читатель и даже критик готов к эксперименту и яркому новаторству. А впрочем, новаторству ли? Те черты, которые делают творчество Юры для кого-то притягательным, а для кого-то — отталкивающим, напрямую связаны с футуризмом. Эпатажность, отказ от традиции, акцент на форме и активное использование визуально-графического письма — здесь всё присутствует в значительной степени. Но при этом главным остаётся вопрос, как форма соотносится с содержанием и в какие моменты развития авторского замысла им всё же удаётся договориться друг с другом.
Обратимся к подборке. Вся она — наглядная демонстрация невероятного разнообразия графических и технических возможностей языка, выходящего далеко за пределы привычной грамматической логики. Кажется даже, что каждый текст — своеобразный бунт против неё. Графические средства и приёмы, к которым прибегает автор, довольно подробно перечислены в рецензии Ольги Балла, но упомянем их ещё раз: деление текста на слоги, так называемое «проглатывание» слогов, элементы пиктограммы, цифровые записи, использование квадратных и круглых скобок, выделение текста курсивом, нарочитые повторы, искажения слов и разрушение логических связей. И это далеко не полный перечень авторских приёмов. Есть даже нечто совершенно особенное — специфические «водяные знаки», возникающие как бы за пределами текста, вне его границ. И перечёркнутые фразы, и причудливые, повторяемые комбинации слов действительно наводят на мысль, высказанную Балла в отклике на тексты Степанова. А именно — заставляют задуматься об утрате конвенциональных различий между черновиком и чистовиком, о важности самого процесса письма, в ходе которого возможны неточности, огрехи, правки и т. д.
В итоге возникает ощущение, что технического, формального в представленной на суд читателя и критика поэтической подборке гораздо больше, чем содержательного. Однако эта мысль верна только отчасти. Лично мне представляется, что у автора была определённая цель и своеобразный художественный замысел — так называемый месседж, который он стремился донести до читателя. Конкретно это идея того, в каких формах и воплощениях может существовать современный язык, каким процессам и метаморфозам он подвергается. Язык здесь, вне всяких сомнений, является главным субъектом речи, смещая куда-то на задний план самого повествователя. Он здесь уже неважен и даже фактически потерял контроль над процессом творческого созидания. Времена пера и чернильницы остались в далёком прошлом, а функционирующие в пространстве интернета и соцсетей слова и фразы создаются уже по совсем иным, техническим законам. И законы эти предельно минимализируют личностное, креативное начало, сводя его к набору сухих формул и случайных текстовых (а иногда и цифровых) комбинаций. Взять хотя бы вот этот текст:
123*0
1 Гул рукотворных птенцов высекает полесок у дома
2 Хруст шейных позвонков считает ударения в строке
3 Сегодня знает нечто о загоризонтном
*
Владельца
по бумагам ожидает
место на
некрасовском кладбище
благо оно
соседствует с домом
0
Вдруг нечто стало понятно о Сегодня
Перед нами фактически электронное сообщение как вид коммуникации. Такой текст можно встретить, например, в мессенджере, в электронной почте или в чат-сообщении, где процесс передачи мысли происходит в цифровой среде — через экран устройства. Подобное «цифровое письмо» наводит и на мысль об искусственно созданном языке Паскаля. Тут в строках можно хранить буквы, цифры, знаки препинания и специальные символы. Отсюда такая разнородность языкового и графического материала, который не ограничивается традиционными знаками препинания. В случае с данным текстом вообще возникает мысль о предельной минимализации языковых средств и замене фраз набором цифр. Если вдуматься, комбинация 123*0 — это уже готовое высказывание с последующей его словесной расшифровкой.
Любопытен и вопрос о «водяных знаках» и разнообразных искажениях слов, напоминающих погрешности графического редактора:
Верлибры к отцу к отцу
*
В круг
I
В этом городе — одни верлибры
одни птицы
одни люди
одни дни и
прочее тоже одно
здесь почти не говорится о
прошлом
сгустившемся в воздух
разве есть то? то?
II
Почему-то то
При прочтении текста Юры мне внезапно пришло на ум, что подобные языковые «сюрпризы» нам нередко устраивает T9 (от англ. Text on 9 keys — «текст на 9 кнопках»). Это предиктивная (предугадывающая) система набора текста, которая была разработана для мобильных телефонов с физическими клавиатурами. Все прекрасно знают, что система эта выдаёт исходные фразы с огромной кучей погрешностей: видоизменёнными проглоченными окончаниями, пропущенными слогами и т. д. Поэтика Степанова как раз ориентирована на то, чтобы сделать эти языковые «выверты» главным субъектом поэтической речи, темой для разговора. Пропущенный сквозь компьютерные устройства истерит и хулиганит как ему вздумается — и в этом отчасти тревожная симптоматика нашего времени. Ставший отчасти искусственным, техническим, язык отрывается от своего создателя и в конечном итоге полностью его нивелирует.
Если всё это действительно так, то представленные в подборке языковые эксперименты тут же обретают смысл. И всё же невольно задаёшься вопросом, что где-то за всеми этими формальными играми должен скрываться метатекст. Абсолютная величина, которая нередко является конечной установкой любого художественного замысла. Текст, прочитываемый между строк (внутренний текст), должен выводить форму на уровень элемента содержания, фактически преобразовывать одно в другое.
Хочется в качестве очень удачного примера такого «выведения» вспомнить поэтическую подборку Александра Петрушкина, опубликованную в журнале «Зинзивер» (номер 3, 2020).
Здесь так же, как и в подборке Юры Степанова, используются графические средства выразительности, в числе которых — квадратные скобки, пробелы, а также строки, выделенные курсивом. Вот для наглядности пара примеров:
* * *
записка [ладони]
набирает себя из Бога-машины
* * *
белой стеной
стоит как женщина
мира вокруг
скоро проявится
небо
на плёнке
деревьев
Совершенно очевидно, что здесь графика работает на содержание, создавая мощное поле метатекста. Фразы «обрастают» новыми смыслами, становятся более вариативными, продуцирующими альтернативное внутреннее содержание, делая авторский замысел более глубинным, многоуровневым. При этом границы метаязыка как раз подчеркнуты графическими средствами (скобками, курсивом и т. д.), а сам язык превращается в плавкую и ковкую, непрерывно самостановящуюся сущность.
Кажется, что в подборке Степанова эта тенденция пока только контурно намечена — но именно она способна вывести подобного рода творчество на новый, гораздо более продуктивный уровень, работающий уже не только с формами, но и с масштабными смыслами. В этом случае визуально-графический текст становится мощной «отмычкой», взламывающей традиционную грамматическую систему и выводящей её в область безграничной проходимости смыслов — в новую языковую вселенную.
Первый текст из подборки Юры как будто бы отчасти уже решает эту задачу — в этом смысле он интереснее всех прочих текстов. Здесь его фразы — «тяни-толкаи», позволяющие значениям, как солнечным лучам, расширяться в разные стороны, давать разные ментальные векторы направленности:
<…>
И екает что-то в смятой груди:
этот
блик на краю роговицы,
этот
шаго’метр стоптанных судеб,
этот
свидетель общего горя
стать
х р и с т о в у
больше нашего
х р а н и т.
Концовка впечатляет не только вариативностью фразы и частеречной принадлежности слова («стать больше нашего» — «стать Христову хранит»), но и выходом в область вечного, архетипического. Иным библейский образ Христа, порождающий контаминацию мученичества и святости, и быть не может.
Думается, от данного текста автору стоит отталкиваться в дальнейших творческих поисках.
В заключение хотелось бы отметить особую, очень правильную, на мой взгляд, манеру автора читать собственные стихи. Бесстрастность и монотонность интонации — в данном случае преимущество, а не недостаток, поскольку именно отсутствие эмоций указывает на специфику субъекта речи, каковым является не лирический герой, а сам язык. Автору хочется пожелать дальнейших удач и новых творческих находок. Несмотря на то, что формализм и техницизм у него как будто тождественны замыслу, сводящемуся к демонстрации механизмов нынешней устной (и большей частью письменной) речи, стоит шагнуть ещё дальше и увидеть ещё больше. В частности, стоит вернуть лирического субъекта, ставшего первопричиной этих языковых метаморфоз и проясняющего их экзистенциальную природу. Одним словом, стоит всё перевести в плоскость дискурса, где затрагивается сущность не только (и не столько) языка, сколько языковой личности.
Если всё это учесть, то можно предположить, что автора ждёт большое будущее поэта — экзистенциалиста и поэта-новатора.
Рецензия 3. Данила Кудимов о подборке стихотворений Юры Степанова
У Степанова фокус смещается в сторону урбанистических, случайных зарисовок: уборщица в коридоре, мужчина с витилиго в вагоне поезда, замёрзшая площадь Ленина. Его поэзия глубоко и часто обращена к самому процессу письма. Реальность воспринимается через фиксацию мимолётных кадров («фоткая птиц / людей / дни»). Важное место занимает интертекстуальность: Степанов вступает в диалог с обэриутом Александром Введенским и цитирует современную инди-сцену (группа «Фотосинтез»). Тема боевых действий, тревоги здесь присутствует подспудно, прорываясь сквозь сон («птичьим пением предстаёт работа ПВО»). Степанов активно использует возможности визуальной (конкретной) поэзии. Пространство листа становится частью текста. Он прибегает к «лесенкам», разрежению букв («с п а с и б о»), разбиению слов дефисами по слогам («за-сы-па-ю»), использованию графических символов и косых черт (/), заменяющих знаки препинания и задающих рваный темп дыхания. В некоторых фрагментах Степанов задействует заикание и фонетические сбои («п п просто», «к небу ш / шепчет ветер»), передавая психоэмоциональное онемение или трепет перед лицом реальности. Последнее стихотворение подборки вовсе строится на слоговом расчёте (схема 5—7—5), воспроизводя структуру хайку.
Названия подчёркнуто сухи, геометричны, лишены лирической надрывности и больше напоминают математические формулы, чертежи или технические маркеры. Введение Юрой Степановым древнеирландской формулы «dichedul di chennaib» переводит текст из плоскости абстрактной зауми в сакральное пространство мифологического ритуала, отсылая к древней практике dichetal do chnaimib — «заклинанию кончиками костей» или «заговариванию головной боли». В контексте подборки, где реальность мучительна, а синтаксис ломается и заикается, этот архаичный медицинский заговор рифмуется с навязчивыми образами изнурённой телесности («хруст шейных позвонков», «тощая рука») и работает как шаманский жест: поэт буквально кончиками пальцев и костей пытается заговорить травму «Сегодня», превращая поэтический сбой в отчаянную попытку исцеления мира.
В целом понятно, что формат проекта подразумевает не просто сухое проговаривание фактов стиха, которые можно установить простым чтением этих текстов, но и какое-то, наверное, оценочное мнение тоже должно присутствовать в этом отзыве, нужно дополнить картину, для этого я даже начну писать так, как говорю в реальной жизни, будто бы я здесь и сейчас с вами, послушайте мой голос. (Рецензия Данилы Кудимова была прочитана ведущими в рамках Zoom-конференции. — Прим. ред.) Мне кажется, что поэзия Юры Степанова интересна, по крайней мере, в типографическом смысле. Но содержательно и тематически мне она не близка, нашёл отклик лишь в некоторых фрагментах. Например, в попытке передать видимую субъектом явь (…) нужно идти в эту сторону, как мне кажется, пытаться воссоздать реальность внутри текста: дайте нам слышать, покажите мир этими глазами из букв, я хочу потрогать там внутри всё, что будет контактным (…) а в вашем мире есть солнце? Экспериментировать дальше, жить с этим. Игры с прозрачностью текста мне интересны гораздо меньше, в этом нет какой-то продуктивной (букв. «дающей продукт») области. Понятно, что Степанов хочет быть ближе к актуальной поэзии. Допустим, ирландскую историю он смог почерпнуть из журнала «Несовременник». Я бы сказал, что необходимо абстрагироваться от современности и несовременных, журналов, от всех источников, которые возможны в целом. Побыть наедине. Но это лишь советы, которые, возможно, не были прошены, всё же вижу смысл ими поделиться.
Рецензия 4. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Юры Степанова
Поэтика Юры Степанова кардинально отлична от Юлии Малыгиной, в которой всё перетекает, а мотивы земли и неба не столько противопоставляются, сколько оказываются неразличимыми. Визуальная же поэзия Степанова, напротив, подчёркнуто монтажна, механистична и минималистична, хотя также работает с сокровенным и даже сакральным — правда, в куда более ироничном ключе и даже игривом, что логично, учитывая тягу к визуальным экспериментам. Однако если Малыгина не всегда проговаривает, то Степанов, напротив, заставляет текст выпадать, теряться, даёт читателю установку на работу с тем, что осталось. При чтении меня не покидало ощущение жёсткого контроля операторского взгляда и, как следствие, интонационного при прочтении. Значит ли это, что мне было неуютно? Нет. Я всё равно могу домысливать, но это не отменяет предельной скупости выдаваемых мне путей при внешнем, казалось бы, изобилии.
Первый текст интересным образом сближает мытьё полов с распятием Христа, что предваряется упоминанием про то, что линолеум «безжалостно был гвоздями прибит». На мой взгляд, сложно согласиться с тем, что «этот / свидетель общего горя / стать/ х р и с т о в у / больше нашего / хранит», для этого в тексте как будто не хватает развития концепции, да и любопытно намечающееся сравнение мытья с Эгейским морем не получает продолжения, но попытка сама по себе любопытная. Которую напрашивающееся в финале «с п а с и б о» не особо спасает — ход слишком очевидный.
Гораздо более изящным мне кажется следующий текст, в котором Юра разошёлся на славу. Начало мне довольно неожиданно напомнило своё собственное старое стихотворение «Сны стариков», с которым Юра едва ли может быть знакомым, но общая тема иссушенных стариков и высекаемых искр заставила улыбнуться — бывают же такие совпадения! Может показаться, что основная тема здесь — некая зависть к опыту, что как будто бы подчёркивается визуальным сужением графики стиха и строкой «видимая субъектом явь», однако здесь, мне кажется, более интересно ироничное отношение к человеческой оптике как таковой — представляемое способно выходить за грани видимого. А вот графический образ перевёрнутого Христа выпадает для меня из интерпретации — возможно, это отсылка к Старшему Аркану Повешенный, а может, всё то же ироничное продолжение предыдущего текста. Сложно сказать. Но меня скорее интригует эта невозможность прочтения. Замечу, кстати, возвращаясь к теме сравнения себя со стариками, что тема инфантильного активно продолжается и в ряде других стихотворений. Что по-своему симптоматично, учитывая, что Юра Степанов представляет поколение, рождённое после 2000 года. Плохо ли это? Нет, конечно.
В ряде следующих стихотворений Юра как будто бы снижает градус визуальных экспериментов. Или, скорее, они становятся более прозрачными и даже изящными как приёмы: серый текст выдаёт ответы и служит внутренней рифмой, курсив подчёркивает акценты, а вынесенные в скобки слова задают ритм и акцентируют действия лирического субъекта, кадрируя каждую строку. В том, что Юра знает и понимает, как работать с этими приёмами, у меня нет сомнений, а вот обрывания слов и анжамбеманы не всегда кажутся удачными и работающими.
Из однозначных удач этих текстов я точно бы выделил интересные переклички с обэриутами, что подчёркивается цитатой из Введенского самим Юрой (здесь отмечу, что если уж и обращаться к источникам вдохновения из классической литературы, то скорее всплывают в памяти опыты Семёна Кирсанова).
Из других моментов, которые можно встретить в этих стихотворениях, мне показалась весьма любопытной работа с пробалтыванием, не столь, впрочем, подчёркиваемая самим автором при чтении. Чего нельзя сказать про сами тексты, более того, эта интонация кажется нарочитой, особенно в «Пока покоится площадь Ленина под толстым слоем льда» и предпоследнем стихотворении. Впрочем, я бы не сказал, что автору этот ход не удаётся. А это, мне кажется, то направление, которое не всегда в достаточной степени используется современными поэтами. Другое дело, что приём пробалтывания опасен тем, что такой текст обычно может бесконечно длиться и потому теряет свой запал.
Под конец я бы хотел сказать отдельное спасибо за строки: «Слово / форма Твоя / имеет тополиную стать / она уловима / лишь ручке / вточенной в тощую руку». Именно в таких строках на задний план отступают эксперименты и особенно явно проступает способность работать со словом и звукописью, что, в конце концов, мне кажется, и есть основная закваска поэзии, а не визуальные эксперименты. Тем более что именно само по себе слово «слово» и становится основным в подборке Юры.
Рецензия 5. Дмитрий Гвоздецкий о подборке стихотворений Юры Степанова
Судя по представленной подборке, Юра Степанов — один из тех поэтов, которым недостаточно просто подбирать лучшие слова и расставлять их в лучшем порядке, как «завещал» С. Т. Кольридж. Для Степанова сам текст — ещё не готовый продукт, а всего лишь сырьё, нуждающееся в дополнительной обработке. И методов такой обработки в его арсенале великое множество:
Откровенье задеть зреньем слов-
но упасть в бензиновую лужу
неописуемо вроде бы но
всё же
не помешает снова
боты/джинсы/Слово
кепку/Образ/футбу
Мысльбельёикуртку
взять
да на «деликатном»
стеретьнет
простернуть
Перед нами только одна строфа, но сколько всевозможных приключений успело произойти с текстом за эти двенадцать строк. Здесь уместились и дробление слова на части внезапным анжамбеманом, и лесенка в духе Маяковского, и зачёркивание слов, унаследованное от поэтов советского андеграунда, и слияние нескольких слов воедино, и замена привычных межстиховых пауз слэшами (так часто делают в рецензиях на книги стихов, но довольно редко в самих стихах), и работа с заглавными буквами, напоминающая опыты символистов, и игра с фонетическими нюансами.
Такая плотность различных приёмов (прежде всего визуальных), дополняющих и преображающих текст, сохраняется на протяжении всей подборки. Где-то Степанов ограничивается «лёгкой косметикой», выделяя отдельные слова или части слов курсивом или просто снабжая стихи заключёнными в скобки ремарками, а где-то происходит куда более серьёзное и технически сложное вмешательство:
стано’-
вится
как-то неладно в моём
невспаханном временем
тельце…
|
¯◊¯
\Сохнут, трескаясь, губы — трогаю в зеркале их отражение./
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ <— (видимая субъектом явь) —> /
Получившуюся конструкцию довольно сложно описать и совершенно невозможно прочитать вслух. Степанов как будто специально подчёркивает, что слова в его стихах — не главное. Гораздо важнее визуальное оформление, различные графические особенности. И, кажется, именно здесь становится заметной уязвимая сторона его поэтики. С одной стороны, знакомство с визуальным языком Степанова — процесс весьма увлекательный. С другой — не покидает ощущение, что за всей этой бесконечной игрой с формой скрывается некоторое «мальчишество». Местами бросается в глаза слишком явное стремление автора поразить читателя:
И екает что-то в смятой груди:
этот
блик на краю роговицы,
этот
шаго’метр стоптанных судеб,
этот
свидетель общего горя
стать
х р и с т о в у
больше нашего
х р а н и т.
* * *
с п а с и б о
Вновь и вновь перечитывая подборку, невольно задаёшься вопросом: действительно ли все эти ухищрения необходимы? Работают ли они на усиление содержания, добавляют ли его тексту дополнительные слои? Или где-то всё же Степанов заигрывается? Слишком сильно хочет сделать свои стихи более броскими и авангардными, и начинается игра ради самой игры? Каждому читателю предстоит самому ответить на этот вопрос.
Напоследок имеет смысл выделить предшественников Степанова. Бросается в глаза сходство его экспериментов с текстами футуристов: «Поэмой конца» Василиска Гнедова, заумью Велимира Хлебникова и более длинными и не самыми известными текстами Алексея Кручёных (например, стихотворением «Зима»). Если бы Степанов работал в такой манере лет 110–115 назад, он бы вполне органично вписался в эту компанию.
Из более современных предшественников хочется назвать Нину Искренко с её вечной тягой к свободному стиху не в литературоведческом, а в самом прямом смысле — когда единственным ограничением для поэта становятся пределы его собственной фантазии. Кроме того, некоторые из текстов Степанова отдалённо напоминают то, что делал Евгений Прощин примерно десять лет назад. Тексты построены по-разному, но что-то общее здесь определённо прослеживается. Вот Степанов:
и белой тушью на ресницах
лёг <…> жара июль и ночи…
робко нежно будто дочерь
будто топи явь заела на п
п прокрут т т ке к небу ш
шепчет ветер страстно Тот
на это передёрнул глазу п
п просто сердцу тоже в в
вязнет глаз один и глаз з
другой на ножках боже бо
же боже боже боже боже бо
А вот это уже Прощин:
абвгдеёжзийклмнопотомуч
тонельзясказатьнезначит
чтовсёсказанопрстекстто
таленинеостановимнопрст
уфхцчшщъыьэюяабвсёвыгля
диттакчтописьмобольшежи
зниисильнеесмертийклмно
поэтомуунасестьжизньэюя
абвгдеёжзийклмнопрсмерт
ьэюяабвгдеёжзилюбовьэюя
абвгдеёжзийкакмнекажетс
я
Подборка стихотворений Юры Степанова, предложенная на обсуждение
Юра Степанов родился и вырос в Орле. Учится на экономическом факультете МГУ.
***
Уборщица мы-ла полы
в махровом синем халате
Ноги задрав, сижу в коридоре —
Шваброй гонима мыльная пена…
Вновь любуюсь Эгейским морем,
Лазури чувствуя бриз. Волнами
Идёт подо мною линолеум — он
Безжалостно был гвоздями прибит…
И екает что-то в смятой груди:
этот
блик на краю роговицы,
этот
шаго’метр стоптанных судеб,
этот
свидетель общего горя
стать
х р и с т о в у
больше нашего
х р а н и т.
* * *
с п а с и б о
***
Высушенные годами старики
в морозе времени неслышимо трещат,
словно ясеней стволы вдали,
что незнаемы, недуманы с опушки…
А когда они — обветренные старики —
из усталых, заграничных глаз
высекают искры мутных, мудрых слёз,
то — до дрожи страшно:
стано’-
вится
как-то неладно в моём
невспаханном временем
тельце…
|
¯◊¯
\Сохнут, трескаясь, губы — трогаю в зеркале их отражение./
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ /
\ <— (видимая субъектом явь) —> /
Второй с конца
У мужчины
с огромным пятном витилиго
пионами белыми выстлан затылок
У мужчины
с огромным пятном витилиго
кожанка потрескалась и облупилась
У мужчины
с огромным пятном витилиго
детское личико шагнуло за рыло
(Длительная пауза)
Мужчина
с огромным пятном витилиго
утащил свой наголо бритый затылок
выскользнув первым в собачьи двери и |
обеспионился вагон
(Кивок-хлопки-глоток
и вновь вышагивать строки
меж трех городов)
Верлибры к отцу к. отцу
*
В круг
I
В этом городе — одни верлибры
одни птицы
одни люди
одни дни и
прочее тоже одно
здесь почти не говорится о
прошлом
сгустившемся в воздух
разве есть то? то?
II
Почему-то то
III
В этом городе — одни верлибры
слежу за дыханием
фоткая птиц
людей
дни
приходится сле — за ним
(вдох) попытка выбрать
(выдох) выразить
(вдох) попытка вычленить
(выдох) выписать
это главное зде — след то?
IV
Оттого-то то
V
В этом городе — загустелый воздух
в котором люди птицы дни верли
и фоткается (кем?) дыхание мной
следит (кто?) за верлибрами тот
одним прочем
одним здесь
не в силах сказать о прошлом
впрочем эти то тоже сти…
то.
*
По кругу
123*0
1 Гул рукотворных птенцов высекает полесок у дома
2 Хруст шейных позвонков считает ударения в строке
3 Сегодня знает нечто о загоризонтном
*
Владельца
по бумагам ожидает
место на
некрасовском кладбище
благо оно
соседствует с домом
0
Вдруг нечто стало понятно о Сегодня
Посв. Маме
Откровенье задеть зреньем слов-
но упасть в бензиновую лужу
неописуемо вроде бы но
всё же
не помешает снова
боты/джинсы/Слово
кепку/Образ/футбу
Мысльбельёикуртку
взять
да на «деликатном»
стеретьнет
простернуть
развесить на бал|коне по слогам
* * *
и по делёзу Длиться
Пока покоится площадь Ленина
под толстым слоем льда
Есть история России
Нет истории Любви
Соловьи поют красиво
Мы поем как воробьи
Группа «Фотосинтез», Shchi
Льдом крытые дорожки
Не щиплют ноздри но
Днём переливают свет
Где-то в своём нутре по-
этому я иду/боясь поскользнуться/местами/признаюсь и мне/
становится страшно/как-то упасть/нелепо навзничь лечь/не
схватив какое-то лепое/поэтическое наваждение/но такие
мысли/гоню или стараюсь/гнать прочь/растворяясь между
замершей грязью/и этими лучиками/морозного такого/просто-
го солнышка/что для меня будто/встало этим утром/для
меня только будто/лучики его/затаились в слое/бесконечно
цветного льда/отдалившего меня от/чего-то земистого/тро-
туарно-асфальтного
Должно быть это считается ненастьем для многих людей и они назовут это погодным распутством и посоветуют нацеплять кошки на свои ботиночки как например мои бабушка и дедушка они ведь недавно вдвоём упали но слава Богу с ними ничего не случилось они просто встали или им помог прохожий и пошли дальше по своим делам вроде как кормить котят прибившихся к безымянному гаражному кооперативу
*
Пишу контакту «Дюймовочка [смайлик с сердечками]» в мессенджере «Телеграм»:
«Нета, спокойной тебе ночи».
И быстро за-сы-па-ю.
[Во сне птичьим пением предстаёт работа ПВО.
Упершись на подоконник, смотрю в окно —
по тропинке идёт Нета, и я
православным старцем думаю: «Куда это Я
пошёл?».
Становится грустно, ведь не слышу,
как снег хрустит о большой-большой-* любви.]
^ — фотосинтез «Shchi»
***
Однажды она мне сказала,
что ни черта не знает о
бытии…
ручка вточенная в руку/в письме
проявляет заботу/очерчивая Твою
форму
Слово
оживляю Тебя словно/
полесок проросший/ чрез множество
мёртвых/оживляет поле колосьев/
синея у горизонта
Слово
форма Твоя/
имеет тополиную стать/она уловима
лишь ручке/вточенной в тощую руку
Я пишу твоё имя
свободно
«*»
dichedul di chennaib
Легло пространство вдалеке.
Полёт орла струился над рекой.
Держал орёл иконку в кулаке.
На ней был Бог
А. Введенский, «Кругом возможно Бог»
и белой тушью на ресницах
лёг <…> жара июль и ночи…
робко нежно будто дочерь
будто топи явь заела на п
п прокрут т т ке к небу ш
шепчет ветер страстно Тот
на это передёрнул глазу п
п просто сердцу тоже в в
вязнет глаз один и глаз з
другой на ножках боже бо
же боже боже боже боже бо
и белой тушью на ресницах
лег <…> жара июль и тихо…
воплю нежно будто дочерь
гладит шёпот утюжком к к
к небу сердце сторонилось
Тот на это испугался дню
прок к крутк а не ме ме
шала не сдержался явно бо
же боже бегло боже бо и стих
слу’чился с бумагой ноги
но какие стопы боже явь же
и белой тушью на ресницах
лёг <…> жара июнь хандра…
Как бы одно но из нескольких
5 от-то сна губы
7 ссохлись — первое слово
5 будет лопнуто
5 будет шариком
7 хранящем отзвук той де
5 вочки с бантиком
5 её грамоты
7 за русский медвежонок
5 где участие
5 уже многое
7 но так мало значит для
5 первого слова
5 как-то неловко
7 когда бедное слово
5 раз и лоп и всё
