Полёт разборов, серия 117. Часть 2 // Василий Арго
Редактор публикации — Борис Кутенков
21 февраля 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 117-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Анастасия Липидина и Василий Арго, разбирали Евгений Никитин, Андрей Сергеев, Ольга Девш, Алексей Колесниченко, Марк Перельман (заочно), а также ведущие мероприятия — Борис Кутенков и Валерий Горюнов.
Представляем подборку стихотворений Василия Арго и рецензии Алексея Колесниченко, Марка Перельмана, Валерия Горюнова, Ольги Девш, Андрея Сергеева и Евгения Никитина о них.
Обсуждение Анастасии Липидиной читайте на «Текстуре».
Видео мероприятия смотрите здесь.
Рецензия 1. Алексей Колесниченко о подборке стихотворений Василия Арго
Поэтика Василия Арго мечется между высоким, почти ахматовским акмеизмом (несмотря на «девушка сидела на чёрном троне» — «дедок в бла-бла-каре» всё-таки побеждает) и почти приговским концептуализмом («Отведав сочных перепеч, / Решил я на постель возлечь. / И принакрылся одеялом, / Читая интернетов жуть»). И это «почти» — краеугольный камень всей поэтики — конечно, при условии, что подборка репрезентативна. Метафоры — почти метаболы, нарративы — почти истории. Если угодно, это — «почти-поэзия», и этот дефис очень важен в определении термина.
За счёт этого Арго позволяет себе чрезвычайно мощную полифонию — иногда даже в пределах одного стихотворения:
они разработали нановирус
который чик-чик и вжух
<…>
девушка вскрикнула
и умерла счастливая
расслышав свой крик
И это больше, чем привычное цитатное смешение штилей ради концептуалистской абсурдизации, — текст сам себе органичен и соразмерен, несмотря на то, что его смысловые и стилистические составляющие заряжены подчас противоположным образом и расположены друг к другу под причудливыми углами:
На щеках у меня лазурит
На ладошке глазунья спит
На глазах выступает пот
Я наличествую наоборот
Вероятно, это главное достоинство поэтики Арго — сложная сбалансированная трёхмерность, где длина — отголоски классической просодии (автор, несомненно, очень хорошо знаком с русской поэтической традицией, иногда даже слишком хорошо — вероятно, виноват истфак), ширина — лексический, тематический и стилистический размах (буквально от Тольятти до Читторгарха), а высота — способность умножать важность высказывания на искренность иронии даже в ситуации, где одна из этих величин оказывается отрицательной (обе — никогда):
И отзывается народ,
И, как один, встаёт
На всенародный хоровод
Околосмертных вод.
Из всех щелей, из всех углов
Стекается к войне.
И залезает в горло жук,
Чтоб танцевать во мне.
Иногда, впрочем, в Василии просыпается Иосиф Александрович, и он обращается к философии науки: «Я почувствовал, как безграничное пространство / Вдруг рассыпалось», «отсутствие времени ограниченное надеждой», «альтернативная служба присутствию» и т. п. Эти паукообразные высказывания своей громоздкостью несколько выбиваются из общей логики поэзии Арго, состоящей как будто из взвеси мелких частиц, движущихся по предзаданным, но внешне всё равно хаотичным траекториям. С другой стороны, их можно считать якорями: должно же неискушённому читателю быть за что схватиться в неизведанном пространстве.
В завершение можно сказать банальщину вроде «автор часто обращается к теме смерти», хотя кто к ней не обращается — пожалуй, это уже ничего и не значит. А вот обращение к теме старости, причём иногда с явной физиологической подоплёкой, говорит чуть больше. «И дементная старушка отложила зубы / На в любви подмокшую постель», «Проходит тела синева, / С висков уходит седина», и даже Елизавета Семёновна, несмотря на отсутствие возраста, имеет «калькулятор с потёртыми / клавишами». Никакой красоты в старости поэт не видит — она ужасна, как любой распад, особенно постепенный и неконтролируемый. Возможно, этот ужас и заставляет Арго держать свою поэзию на поводке «почти»: есть надежда, что ежедневное смотрение в бездну в гомеопатических дозах послужит прививкой от ответного взгляда:
И отзывается народ,
И, как один, встаёт
На всенародный хоровод
Околосмертных вод.
Рецензия 2. Марк Перельман о подборке стихотворений Василия Арго
Если представить некоторую антологию русскоязычной поэзии последней четверти века (то есть первой четверти XXI века), стихи Василия Арго могли бы стать в ней весомым постскриптумом, охватывая и подытоживая широкий спектр абсурдности положения вещей. Диапазон авторского высказывания так же широк — здесь и полифонический социальный комментарий, выхваченный из обрывков разговоров и уведомлений («Танкист»); и вдруг за ним горьковатая ода, своеобразный меморандум человечности среди канцелярского мира («Елизавета Семёновна…»); впрочем, думается, звучит в нём и подспудная тревога об эксплуатации значимого образа до предела иронии над ним. Или «девушка сидела на чёрном троне…» — мрачный (будто взятый за основу текст не мрачен!) антиутопический парафраз «Девушка пела в церковном хоре…» Блока, где звук возможен только за секунду до смерти, а жизни соответствует и сопутствует паноптическая немота.
Исходя из представленной для «Полёта разборов» подборки можно сказать, что перед нами очевидно сложившаяся поэтика, возможности которой автор хорошо сознаёт. Подводные камни здесь, возможно, неотрывны от родных черт: холодновато-будничная постконцептуалистская отстранённость интонации, которую в последнее время встретишь нечасто, но которая, кажется, немало отрефлексирована за прошедшие два десятилетия.
Рецензия 3. Валерий Горюнов о подборке стихотворений Василия Арго
Стихи Василия Арго напоминают мне сорокинский вариант постмодернизма с нарочитой (скользящей, наплывающей) телесностью. На В. Сорокина есть и прямая отсылка в стихотворении «Поворот кастрюли винта»: «жидка-мать» — это «жидкая мать» из «Сердец четырёх». Постмодернистский абсурд пропитывает эту поэзию: первое произведение, например, перевёрнутое с ног на голову стихотворение А. Блока «Девушка пела в церковном хоре». Мало того, что она «молча сидит», так ещё и не в церкви, а в «лаборатории НИИ», где создают вирус. Она не утешает, а находится в предощущении смерти, а символистский трон — это стул для опытов. Можно ли спрашивать у постмодернистского произведения, зачем оно нужно? Разрушить авторитеты, которых уже нет в наше время? — вопрос «зачем?», по-моему, один из первоочередных (для читателя) в этой подборке. Я бы его перефразировал так: а зачем нужно стихотворение Блока? — и ради постановки такой проблемы важно произведение Василия. Ответить на свой же вопрос я могу так: ни для чего, оно просто существует.
Когда происходит освобождение от вопроса «зачем?», начинается самое важное: наблюдение за тем, что происходит в художественном мире Арго. Происходят непрерывные перевороты: буддизм говорит о чистоте отсутствия желаний, а герой, что «ярость чище». Поэтический субъект «наличествует наоборот», его свобода размыкается в бетоне, а сгорание всего — «альтернативная служба присутствию». Переливание присутствия и отсутствия, на мой взгляд, важнейшее качество абсурдистского проекта Арго: нет явной границы между этими двумя понятиями, точнее, поэтический герой стремится её стереть. Эта идея явно прослеживается в стихотворении «Отведав сочных перепеч…», где почти линчевский жук оживляет не только отца, но также всю историю, а околосмертные воды звучат как околоплодные. У мира Василия есть структура: самосожжённые люди переходят в неуловимое, а из неуловимого получаются новые люди, а также стихи (нечто подобное, но в более зловещей форме, можно увидеть в фильме «Облачный атлас», где тела клонов перерабатывают в мыло, которые едят другие клоны). Еще ярче присутствие в отсутствии проявляется в образе Елизаветы Семёновны, которая после смерти становится почти что богиней сошедшихся балансов.
Возвращаясь к первому вопросу, который я задал («зачем?»), отвечу на него так: эти стихи вызывают во мне чувство утешения. Никто и ничего не пропадает, а просто переходит в своё отсутствие, которое не менее материально: «Девушка пела в церковном хоре» и «Девушка сидела на чёрном троне» — два противоположных состояния одной и той же девушки, обёрнутой в поэтическое море.
Рецензия 4. Ольга Девш о подборке стихотворений Василия Арго
Звонкий мим
Подборка Василия Арго предлагает широкий выбор текстов, которые пригодны для подробного разбора. Несмотря на то, что автор придерживается мнения: «все это (речь, гора, горизонтальная черта / бытия) наивны как дети и святы причуды / их», почти каждый текст агрессивно ярок, с нарочитой небрежностью натянут на экспрессивный каркас, звенящую жестью маску. Миниатюра нередко вызывающе трансформируется в плакатную нарезку, как, к примеру, в «Танкисте». Чем точно хороши тексты Арго, так тем, что они, чередуя смысловые лакуны со сгустками, претендуют на загадочность.
Та профессиональная герметичность и зашифрованность, что украшает авангардистскую поэзию, придаёт ей шарма злого и бунтарского. Это благодатная почва для подробных интерпретаций и литературоведческих раскопок. Одно сдерживает: а вдруг гробница пуста и никакого фараона тут не лежало? Гарантий в литературе не отпускают.
…Аллюзий на классику недостаточно, чтобы отвращение от строчек «Огромный жук вылазит изо рта / И медленно, надрывно танцует» осознало необходимость такого мерзкого образа и приутихло, мотивируемое тем, что продолжение ужаса инсектофоба (коим я имею грех быть):
А жук вползает в папин рот:
Проходит тела синева,
С висков уходит седина,
«Вставай, страна огромная!»
Поют его глаза.
И отзывается народ,
И, как один, встаёт
На всенародный хоровод
Околосмертных вод ―
а потом его апофеоз:
Из всех щелей, из всех углов
Стекается к войне.
И залезает в горло жук,
Чтоб танцевать во мне ―
это смелая острополитическая картинка, история, достойная обложки «Шарли Эбдо». Тумблер не переключается. В комнате Замзы переключился, а здесь нет. Очевидная семейная драма, где мама и бабушка умерли, папа известен «как оградка», тоже ушла на задний план. Возможно, так и задумано, чтобы сработали жирней жук и историческая память. Однако за отвратным жесткокрылым уже не занимаю. Отмечу лишь, что поза, демонстрация способности эпатировать для Арго имеет значение. Он напорист и заборист, но не играет с благородной каверзой и остроумием:
Сильней, чем жить,
Мне хочется уснуть,
Чтобы проснуться,
И сильней, чем срать.
Раблезианством здесь, простите за прямоту, и не пахнет. Обычный зашквар ради хайпа.
А вот социальная сага-фельетон о бухгалтере Елизавете Семёновне выглядит удачней всего в подборке. С философским налётом и симпотной брошкой-рефреном. Хармсовские линзы Василию идут. Стихотворение (могу употребить данное определение к этому тексту без внутреннего сопротивления) сюжетно и идейно цельное, его не хочется кусками вымарывать. Благодаря отступлению от экспериментов над читательской толерантностью правильный и содержательный получился абсурд.
И как замечательно, что автор будто сам себе напоминает:
И на экране появлялось не число.
Слова.
«Терпение». Потом — «достоинство».
А в особенно трудный день — «смысл».
Да будет так.
Рецензия 5. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Василия Арго
Стихотворения Василия Арго кружатся в безумном танце, захватывая всё и всех, кто попадётся под руку: Николай Олейников? Дайте два! ОБЭРИУ по акции? Да, тогда лучше сразу целиком. Что? Ужас катастрофического сознания показать? Покажите. Геннадий Гор есть? А если найду? Что, Павел Зальцман? Ну, он тоже сгодится. И чтобы шлифануть, пожалуйста, отсыпьте Блока, он как раз в первом тексте будет деконструирован. Да-да, ровно столько, не больше: чтобы узнать узнали, но без перегиба. Только вы ничего не подумайте, я тут не рофлить пришел, я могу и о серьёзном писать. И вообще, моя деятельность связана с паллиативной помощью, это вообще-то не самое весёлое занятие. Тут тексты, знаете ли, тоже не хухры-мухры.
Пока читаешь Василия, мысли разбегаются, как тараканы, — существа, в общем-то, настраивающие на экзистенциальный лад. И этого ужаса тут предостаточно. Но как раз здесь тот случай, когда не то чтобы пугают, а читателю всё равно страшно, поскольку, в отличие от продуманной векторности текстов Анастасии Липидиной, в этой подборке намеренно царствует хаос, превентивный хаос.
Первый текст звучит так, будто Блока решили чипировать новым эпосом. Интонации, как кажется, Андрея Родионова взламывают хрестоматийное «Девушка пела в церковном хоре…» и превращают текст, который всё же в оригинале казался обнадёживающим, в совсем уж беспробудную чернуху и ад памяти. Туда уже в следующем стихотворении мчится на всех порах дедок, чьё сонное сознание пересказывает как может травматику XX века: и далее, от строки к строке, от стихотворения к стихотворению, совершается это вращение мух и конечностей, тульп и внутреннего мира дистрофика (как образа блокадной поэзии), остранения и вполне «нормального» повседневного мира («Танкист» спокойно кажется текстом, собранным из подслушанных в общественном транспорте обрывков фраз). Притом авторская работа здесь при всей внешней хаотичности не кажется спонтанным письмом: всё в том же втором тексте рассказчик не плывёт, не летит, и едет не в поезде, а на бла-бла-каре, чьё название становится по-особенному символическим.
Что особенно подкупает в текстах Василия, так это человечность. «положи ладонь на бетон…», как мне кажется, изящно и с заботой учит видеть за немощностью силу, даже если поверх этого всё равно стоит фильтр иронии:
Например хромой инвалид
Мне представился как болид
Освещающий всю атмосферу
Нету плавок и нет предела
Наблюдая его созрела
Мне бетон и друг и родитель
Он немного освободитель
Если ляжет он сверху гроба
Разомкнется моя свобода.
С другой стороны, даже эта тематика всё равно прорастает спазмами исторической памяти «Помнится были плечи мои как и все остальное», и, особенно выпукло, в «Джаухар II», в котором, правда, фокус смещается с разговора о страдающих телом на страдающих духом и потому не могущих спокойно это переносить. И потому тем вернее и увереннее интонация Василия, будто бы нейтрально замечающего:
это медленная, видимая лишь из перспективы будущего
(если вообще заметная кому-либо)
альтернативная служба присутствию.]
волонтёрство, можно сказать.
Здесь, замечу, будет интересно увидеть со временем анализ его творчества через призму терапевтических литературных практик и, в частности, параллели с деятельностью Владимира Коркунова.
К сожалению, подборка после середины представляется менее удачной, поскольку интонации становятся истеричнее. Оно и понятно: часть, посвящённая тревоге из-за событий последних лет, как будто и подразумевает подобные ноты. Однако, как мне кажется, в них становится меньше автора и больше авторов, которых Василий читал. Читал явно внимательно и столь же очевидно умело в них вчитывался. Но, кажется, за этими перифразами Гора, Зальцмана, Олейникова и Лебедева-Кумача теряется само высказывание. К счастью, не окончательно: в финальных текстах о Елизавете Семёновне вновь проступает не столько ужас, сколько выпуклая эмоция сожаления о людях, достойных внимания больше факта их смерти. И за это особенно спасибо.
Рецензия 6. Евгений Никитин о подборке стихотворений Василия Арго
Что здесь интересно, так это биополитика повседневности. Мотив вторжения институционального насилия в тело и домашнее пространство. Тело принадлежит Госуслугам, военкомату, больничной папке. В тело и его быт внедряются агенты смерти в форме нановируса, жука или ёжика-броши.
При этом остаётся ощущение неряшливости этих стихотворений. Хорошо это или плохо? Собственный язык это или просто не вполне сформировавшаяся поэтика? На этот вопрос, боюсь, объективно ответить невозможно. Но я склоняюсь ко второму: эти стихи себя ещё не нашли. Они идут в разные стороны одновременно и неловко бьются о выступающие предметы. Можно превратить спотыкач в художественный приём. Но здесь я этого не наблюдаю.
Я люблю говорить о том, что в поэзии должна быть трещина, что гладкопись нам не нужна. Однако поэзия не может состоять из одних сплошных трещин, иначе она просто рассыплется.
У стихотворения, как правило, есть некий скелет, кости растут определённым образом и как-то взаимосвязаны. Здесь зачастую каждая следующая строчка куда-то произвольно воткнута. А могла бы быть иначе воткнута, то есть тут наблюдается высокая степень произвола, нет внутренней цельности, обусловленности.
Мне кажется, поэзия возникает на границе обусловленного и случайного. Но искусством балансировать на этой границе автор, на мой взгляд, овладел не вполне.
Допустим, мы догадались, что «девушка сидела на чёрном троне» — это «девушка пела в церковном хоре». Что дальше? Обыграна ли скрытая цитата так, что это становится содержательно важным? Мне кажется, нет.
Опять же, всё зависит от уровня запроса. Допустим, нет особых претензий к стихотворениям «ДЖАУХАР II» и «ТАНКИСТ». Монтажный принцип в их основе работает хорошо, тексты убедительны. Я вполне представляю их в ряду «крепких» актуальных текстов о ситуации в РФ, оформленных пространными рассуждениями критиков Метажурнала. Но не более того. Хотя, может быть, и это неплохо.
Одним словом, в подборке есть отдельные находки, но я не вижу сильных художественных решений. Может быть, за исключением этого отрывка:
А жук вползает в папин рот:
Проходит тела синева,
С висков уходит седина,
«Вставай, страна огромная!»
Поют его глаза.
И отзывается народ,
И, как один, встаёт
На всенародный хоровод
Околосмертных вод.
Из всех щелей, из всех углов
Стекается к войне.
И залезает в горло жук,
Чтоб танцевать во мне.
Здесь хорошо всё — и ритм, и рифма «синева / седина», и то, как жук войны переползает от ожившего мертвеца-отца к сыну. Жук — медиум, через которого осуществляется передача коллективного аффекта, военного экстаза. В этом отрывке сложилось и содержательно, и формально. Хотя новаторским текст назвать нельзя, он не воспринимается как вторичный. Тут что-то хорошо перещёлкнуло.
Подборка Василия Арго, представленная на обсуждение
Василий Арго родился в 1988 году в Ижевске. Учился на историческом факультете в Нижнем Новгороде. Ныне живёт в Москве и работает в фонде помощи хосписам «Вера». Публиковался в глубоком детстве и на портале «полутона».
* * *
девушка сидела на чёрном троне
молча сидела и ни гу-гу
немой крик был обернут в море
подданные сидели будто в бреду
ни пальцем руки ни ноги мизинчиком
никто не способен был шевелить
ни говорить ни слышать ни чувствовать
только жить
слава учёным лаборатории
НИИ эпидемиологии и кибернаук
они разработали нановирус
который чик-чик и вжух
и трон был холодным
и радость сгинула
но сорок секунд спустя
входа иглы
девушка вскрикнула
и умерла счастливая
расслышав свой крик
и ты не молчи
ПОВОРОТ КАСТРЮЛИ ВИНТА
дедок в бла-бла-каре рассказывал про адок.
сквозь полтора часа от Тольятти уснул.
разбудили водительское кресло и стул.
«ощущай свою значимость в этом мире и не буди.
гони по трассе, гони…», — шептал дед.
«сиди. сиди. сиди. досиди…»
«когда я был в семнадцатом я стрелять рука.
когда я был в сорок третьем я метал раба то есть рыбу спасал О.А..
когда когда я лежал на диван я».
диван уснул.
когда он очнулся, он вывел нас из света во тьму,
из множества в зависть, из чуда в чу.
«мне лениво кушать, мамо. где я теперь?
почему диван мне залез на темя?»
жидка-мать смотрит сквозь мозг мне в мои часы.
я забывать про время.
ЮПИТЕР
Вот я думаю как газовый гигант
Му-зыкальный, му-зеркальный,
Му-чувствительный.
Тульпа ласково садится на диван
Душеспасительный.
Я почувствовал, как безграничное пространство
Вдруг рассыпалось,
Простёрлося меж Тильдой и Эксель.
И дементная старушка отложила зубы
На в любви подмокшую постель.
Мне со дна виднее, ярость чище.
Хуэкай и Хакуин, жаль, ни гу-гу.
Муха села вот на хлеб,
Ограничитель двинув.
Господи, дай больше.
Я могу.
* * *
Положи ладонь на бетон
Назови свою дочь пятном
Окрести её в вязкой тине
Научи как лежать на льдине
На щеках у меня лазурит
На ладошке глазунья спит
На глазах выступает пот
Я наличествую наоборот
Например хромой инвалид
Мне представился как болид
Освещающий всю атмосферу
Нету плавок и нет предела
Наблюдая его созрела
Мне бетон и друг и родитель
Он немного освободитель
Если ляжет он сверху гроба
Разомкнется моя свобода
Полежал он совсем немножко
Стала легче изюма крошка
И теплее полыни горящей
Отче кажется я настоящая
* * *
Помнится были плечи мои как и все остальное
что нынче свернулось клубком (как кот к холодам)
прямы
в Германии холода как над Волгою воздух
мои палачи прорастают вовнутрь (поскольку мои)
все это (речь, гора, горизонтальная черта
бытия) наивны как дети и святы причуды
их
мои гражданские права сократились до права
перебрасывать свой череп через ограду
выкрашенную в красный цвет
туда-сюда (у моих отцов были голубые глаза)
отсутствие времени ограниченное надеждой
либо что-то вполне обычное
(подразумеваю: неразличимое)
ДЖАУХАР II
«Я хочу сгореть
В огне», —
шепчут девы Читторгарха,
шепчут девы Читторгарха.
Их рани надела красные одежды
И спускается по каждому слогу,
По па-мя-ти о себе.
Их махарани обернута в непрерывное
Упорядоченное поле вещественных
Чисел, идя в неуловимое.
Их красота затмевает
Грузы 200.
горит Альберт Разин.
горит Ирина Славина.
дождь тоже гореть собирается, но.
[добровольная мученическая жизнь —
— жизнь как сгорание древесины в кислороде воздуха —
это медленная, видимая лишь из перспективы будущего
(если вообще заметная кому-либо)
альтернативная служба присутствию.]
волонтёрство, можно сказать.
ТАНКИСТ
[По закону нужно
обновить данные
на Госуслугах.]
— Он воевал в Чечне,
уважаемые пассажиры.
— ТАНКИ, ТАНКИ.
— Я бы тоже вымолвил что-то,
но очень не хочется околеть.
— Я, кажется, закончила
третий свиток — о невыносимости.
— Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!
— Только аккуратней, только аккуратней.
— Я ТАНКИСТ! ПРОШЁЛ ДВЕ ЧЕЧЕНСКИХ. Я ЛЮБЛЮ.
— И я люблю.
[Приложите карту
к валидатору.]
— Не прикусите язык.
[Проспект академика Сахарова.]
* * *
Меня пугают
Ежедневные новости,
Приходящие ночью.
Не знаю, есть
У них светильники
Или они вслепую
Ведут под руки речь.
Стучатся они или стучат.
Оберегают или повышают
Уровень тревоги
До памятных табличек
Петербурга в наводненье
Двухсотлетней давности.
Всё существующее положение изменится:
Уедет в Южную Корею и встанет с ног на голову.
От Петербурга до Сеула разольётся благодать
И поплывут бананы по эфиру
Лебедями.
Сильней, чем жить,
Мне хочется уснуть,
Чтобы проснуться,
И сильней, чем срать.
* * *
Отведав сочных перепеч,
Решил я на постель возлечь.
И принакрылся одеялом,
Читая интернетов жуть.
Вдруг мама: «Мне не продохнуть».
И кашляет надрывно. Я подхожу:
Огромный жук вылазит изо рта
И медленно, надрывно танцует.
«Красота!» — так папа,
Встав с того дивана, где умер
И где бабушка моя скончалась,
Берёт жука за лапку
И делает балетный па.
[Его я знаю как оградку,
Его стопа легка, слегка
Безумен взгляд, но
Совершенен жест.
И мама от такого праздника
Пытается на стул присесть.]
А жук вползает в папин рот:
Проходит тела синева,
С висков уходит седина,
«Вставай, страна огромная!»
Поют его глаза.
И отзывается народ,
И, как один, встаёт
На всенародный хоровод
Околосмертных вод.
Из всех щелей, из всех углов
Стекается к войне.
И залезает в горло жук,
Чтоб танцевать во мне.
* * *
Елизавета Семёновна
работает бухгалтером
в благотворительном фонде.
К платью прикреплена брошь:
маленький серый ёж
с тёплой жёлтой ниткой
внутри.
Елизавете Семёновне
органически чужда ложь.
На столе стопка
в честь только что сданного
годового отчёта.
Водка уже внутри.
…
Елизавету Семёновну
нашли дома.
За кухонным столом,
перед остывшей чашкой.
Распахнутый ноутбук
светился в полутьме
квартальным отчётом.
А рядом —
калькулятор с потёртыми
клавишами.
Её платье висело на спинке стула.
И на нём — брошь.
Маленький серый ёжик
с той самой ниткой внутри.
В больничной папке написали
«остановка сердца».
Коллеги из отдела знали.
Она поставила точку
в идеально сведённом
личном балансе.
Сдала его
без единой ошибки.
Теперь ёжик стоит
на столе в бухгалтерии,
словно проверяя остаток.
И когда новый бухгалтер
путается в проводках
или кто-то, придя,
жалуется на абсурдные требования,
взгляд натыкается на него.
И вспоминается,
как Елизавета Семёновна,
бывало, отложив очки,
брала свой калькулятор
и показывала фокусы:
вбивала суммы, нажимала «равно».
И на экране появлялось не число.
Слова.
«Терпение». Потом — «достоинство».
А в особенно трудный день — «смысл».
И если вдруг сейчас
в отчётах фонда
вдруг необъяснимо
мелькает новая
и тёплая статья расходов,
а баланс сошёлся несмотря,
все знают:
Елизавета Семёновна
ещё работает.
Под каждой честной
проведённой строчкой
есть её незримая,
но подпись.
