Ольга Сульчинская — писатель, переводчик, редактор, психолог. Печаталась в журналах: «Арион», «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», «Иностранная литература», «Этажи», «Формаслов» и др.
Автор четырёх поэтических книг: «Amor brevis» (Изд-во Руслана Элинина, 2007), «Апрельский ангел» (Art-House Media, 2010), «Волчок» (Воймега, 2013), «69 стежков» (Prosodia, 2023), книги по психологии «Личные границы» (АСТ, 2024) и книги рассказов «Найдены ключи» (Алетейя, 2026).
Трижды лауреат Международного Волошинского конкурса (2005 — поэзия, 2022 — поэзия и проза), дипломант премии Московский счет (2013), лауреат премии журнала «Новый мир» (2018).
Участник антологии «Contemporary Russian Women Poets» (Carcanet Press, 2005) и 34-го международного поэтического фестиваля в Труа-Ривьер (Канада, 2018). Стихи переводились на английский и французский языки.
Работала копирайтером, редактором, преподавателем, с 2010 до января 2025 года работала в журнале Psychologies, последние 8 лет в должности шеф-редактора. В настоящее время ведет частную психологическую практику и продолжает литературную деятельность.
Родилась в 1966 году в Москве, где и живет по сей день.
Редактор публикации — Елена Черникова
Это она
1
Полная женщина с полными руками сидит на остановке. Круглое лицо. Маленький рот, плотно сжатые губы, смотрит перед собой, а не как обычно люди, ждущие автобуса, — в сторону, откуда ему положено появиться. Между бровей резкая вертикальная складка. Волосы с заметной сединой расчесаны на прямой пробор.
Могла она поседеть? Сколько ей сейчас лет?
Не задерживая шага и радуясь, что на мне темные очки, я прохожу дальше — рядом с остановкой газетный киоск, за ним я и останавливаюсь. Когда подойдет автобус, она встанет, тогда и рассмотрю ее получше.
Откуда этот запах в воздухе? Сладкий, не городской, но знакомый. Оглядываюсь по сторонам. Вон что, липы цветут, рано в этом году.
Целую вечность назад в том дворе, который остался у меня за спиной, я гуляла с сыном, осторожно качала его на качелях. Потом он играл в песочнице, и тогда я качалась на качелях. И думала о мужчине, в которого была тогда влюблена. Мне хотелось рассказывать ему о мохнатеньких тычинках, о том, что в движении теней чувствуется тайный ритм, который вот-вот позволит себя поймать, о том, что песчинки под качелями все разноцветные, а не желтые, — вообще обо всем.
Еще мне хотелось уйти от мужа.
Еще сильней мне хотелось уйти от мамы.
Раньше мы ходили с мамой в кино.
— Вот станешь большой, будешь ходить в кино не со мной, а со своими друзьями или ухажерами, — говорила она с улыбкой.
— Я всегда буду ходить в кино с тобой! — отвечала я. Мне становилось страшно от мысли, что я могу пойти в кино с кем-то другим и оставить ее одну. Мама на мои слова качала головой, не верила.
2
Как выглядит сейчас Галина? Пытаюсь представить. Это было давно. Мы вместе выгуливали во дворе наших детей — они были почти ровесниками. А она старше меня лет на десять. Сейчас ей, стало быть, пятый десяток. Лоб был гладкий, но она часто хмурилась, и морщина вполне могла появиться.
Сладкий воздух, от него кружится голова. А может быть, от того, что я не знаю, что делать, если сейчас женщина с полными руками заметит меня и подойдет. Что она спросит? Что я отвечу? Может быть, лучше уйти. Но я стою на месте и жду автобуса.
Я вышла замуж за молодого человека, с которым познакомилась на подготовительных курсах. Не заметить его было невозможно, — он единственный, кроме преподавателей, ходил в пиджаке. На лекциях он садился рядом со мной и без конца переспрашивал, щекоча мне ухо дыханием: «Что он сказал? Что это значит?». Лектор делал паузу, чтобы осуждение, с каким он смотрит в нашу сторону, не прошло незамеченным, соседи шикали. Я смолкала, но следовал новый вопрос, и все повторялось, — мама учила меня, что любознательность следует поощрять. К тому же я чувствовала себя польщенной: самый серьезный юноша интересовался моим пониманием предмета. Все-таки я начала выбирать место подальше от кафедры, пока не оказалась на последнем ряду, и он вместе со мной. После занятий он по-взрослому подавал мне пальто в раздевалке. Мне казалось, что он понравится моей маме.
До того у меня был только тихий начитанный мальчик в восьмом классе. Я звала его в гости. Он садился на стул, а я на письменный стол — так я самой себе казалось очень дерзкой. Мальчик не понимал, чего я от него хочу. И радовался, когда я говорила: «Ну, ладно, иди». Не знаю, почему он приходил ко мне. Наверно, из вежливости.
И еще репетитор по английскому. Я ездила к нему два раза в неделю. Он был женат, жена лежала в соседней комнате на тахте с книгой — я видела ее, когда проходила мимо раскрытой двери. Я здоровалась, она молча кивала, едва поднимая глаза. Репетитор объяснял мне герундий, а я смотрела, как движутся его губы, особенно верхняя, над которой чернели точечки от сбритых усов.
Иногда комната с женой пустовала. Книга лежала на тахте. В один из таких дней мой репетитор попытался меня поцеловать. Я отвернула голову.
— Я не люблю целоваться, — сказала я. — Моя мама тоже не любит.
Я много думала о своей маме. И была уверена, что она рассердится, если узнает, что мной «в этом смысле» заинтересовался женатый мужчина, которому она платит деньги за занятия.
— Вы выйдете за меня замуж? — спросил он.
— Да, — ответила я, — если вас не смущает то, что вы женаты, а я вас не люблю.
Уроки английского закончились.
3
Муж был моим первым мужчиной. Вернее, мой первый мужчина стал моим мужем. Ему не хватало тех разъяснений, которые я шептала на лекциях, и он начал провожать меня до самого дома и оставался до поздней ночи. Он снимал пиджак, словно делал глубоко личное признание, и внутри у меня ёкало от его неожиданной беззащитности. Мне нравилось, как выглядит его шея в расстегнутом вороте рубашки и как от него пахнет, когда наклоняется ко мне, медленно, чтобы я могла его остановить, если бы захотела. Но я не хотела. Когда он уходил, метро было уже закрыто. Денег на такси не было.
— Как ты доберешься? — спрашивала я.
— Как-нибудь.
За четыре часа он доходил пешком из Беляева в Марьину Рощу, где была его рабочая общага. Я смотрела из окна. Путь лежал через старый яблоневый сад, оставшийся после колхоза, который прежде хозяйствовал на месте нашего квартала. Зимой среди белой неподвижности отчетливо выделялась одинокая движущаяся фигурка. Человечек останавливался у дерева, замирал столбиком, потом двигался дальше. Он считал, что в гостях у девушки неприлично ходить в туалет, и терпел. Такая деликатность казалась мне и забавной, и трогательной.
Мама тоже начала его жалеть и разрешила ночевать у нас, чтобы он мог выспаться перед работой. Ему стелили в моей комнате, а мне мама ставила раскладушку в своей. Теперь наши обжимания продолжались далеко за полночь. Когда среди ночи за дверью слышалось неторопливое шарканье, я пулей вылетала из своей комнаты и неслась в мамину, на бегу сдирая платье через голову, швыряла его на стул и ныряла под холодное одеяло, стараясь не дышать, — делала вид, что я уже давно там, в надежде, что мама, вставая по нужде, не слишком внимательно всматривалась в раскладушку. Я была наивной.
4
Мама позвала меня к себе.
— Что ты думаешь делать? — спросила она.
Она лежала в своей постели голая, укрытая простыней по пояс. Ей было жарко, и она не любила ночных рубашек. Я сидела на стуле напротив.
— А почему я должна что-то делать? — выгадывала я время, отвечая вопросом на вопрос, хотя прекрасно все поняла.
Мама имела в виду, что я потеряла девственность.
На самом деле, ничего я не потеряла. С мамой за стеной не так-то просто на это решиться.
— Ты собираешься за него замуж?
— Нет, не собираюсь.
— А как ты собираешься жить дальше?
— Точно так же, как раньше.
— Ладно, — мама вздохнула и повернулась спиной. — Выключи свет.
В следующий раз, когда он приехал к нам, мама постелила нам на двоих. Я надеялась, что мы просто потискаемся и уснем. Но он хотел другого, а возражать в сложившейся ситуации было бы как-то глупо. Через два месяца он переехал к нам окончательно, через полгода мы поженились. Я поступила в институт, а муж передумал, решил пойти в бизнес. Из роддома меня забирала мама — фирме, в которой он был всем от директора до дворника, срочно потребовался отдельный бухгалтер, и муж не мог отложить собеседование с кандидатами. Зато с коляской мы выходили по очереди: я по будням, муж по выходным. Ему нравилось гулять по саду, а я предпочитала двор, в который наши окна не смотрели. Если я гуляла в саду, мама укоряла меня:
— Ты все время сидишь, а ребенку нужен не просто воздух, ему нужно движение, смена впечатлений.
— Но он же спит.
— Это тебе так кажется.
Во дворе я садилась на лавку, качала коляску и смотрела, как дети постарше носятся вверх и вниз по затейливой конструкции из разнокалиберных лесенок. Галина тоже любила там сидеть. Ее девочка уже садилась и осмысленно произносила «Ма!».
5
Сын научился ходить. Он обожал бабушку. Мама говорила:
— Забери его, я хочу почитать немного.
Я брала ребенка поперек живота и уносила. Он орал и вырывался. Я закрывала дверь в нашу комнату, он пытался ее открыть и громко плакал.
Приходила мама:
— Ну, ладно, пусти его, почитаю вечером.
Сын бросался к ней со всех ног. Я чувствовала себя ужасной дочерью, злой матерью и никаковской женой. Бизнес шел туго, муж возвращался после полуночи, от него пахло вином, табаком, чем-то чужим.
— Зачем ты пьешь? — задавала я дурацкий вопрос.
— Переговоры, — объяснял муж, — без этого никак.
Детская кроватка стояла возле нашей. Мы больше не занимались любовью, потому что сон был важнее.
— Давай уедем отсюда, будем жить отдельно, — предлагала я мужу.
— Как ты себе это представляешь? — уточнял он.
— Снимем квартиру или комнату.
— На квартиру у нас не хватит, а комната у нас и так есть. Ты же не думаешь, что жить с чужими людьми тебе будет легче, чем с родной матерью?
Я думала именно это, но вслух сказать не могла.
Я жаловалась Галине.
— Очень тебя понимаю, — отвечала она. — У меня такая же история. Мать постоянно скандалит и придирается. А куда я от нее денусь? У тебя хоть муж есть! А у меня никого на всем свете, только доча и она, старая ведьма.
Галине было хуже, чем мне, и я могла ей сочувствовать. Это утешало, хотя и ненадолго.
6
— Переводись на вечерний, — посоветовала мама, — это лучше, чем брать академ.
— То же на то же выйдет, — мне хотелось возразить, хотя я предвидела, что в итоге она все равно окажется права, — на вечёре на год дольше учиться.
— Зато это точно не больше года. А если академ, то появится соблазн продлить, а продлишь — появится соблазн бросить. Уж поверь мне, я сама через это прошла, я тебе рассказывала, если ты, конечно, помнишь. Ты мне дорого обошлась. Но я не жалею, не куксись.
Большинство моих новых однокурсников были постарше прежних, на занятия попадали после работы, и некоторые не стесняясь клали голову на стол и засыпали посреди лекции. Кудрявый крепыш Паша тоже кемарил, подперев щеку кулаком. Но не раньше, чем получат угощение все вечерницы, слетавшиеся к нему, словно голуби к доброй старушке. Он работал на хлебопекарном комбинате и приносил с собой некондицию — кривобокие булочки. Мне, приезжавшей из дому, есть не хотелось, хотя ваниль щекотала ноздри. Но Паша сам выходил из круга обступивших его девиц и протягивал мне сдобу:
— Будешь? Или фигуру бережешь? Попробуй хотя бы.
Лучше всего были витые сердца, щедро осыпанные сахаром. На вкус изъяны дизайна совершенно не влияли. А меня всегда учили благодарить за гостинцы.
— Я ведь сначала не поверил, что ты замужем, — сказал он, когда в первый раз приехал ко мне. Ради такого случая я отправилась не во двор и уж тем более не в сад, а подальше, на просторный пустырь за гаражами.
— Почему? Я же и кольцо ношу не снимая, — удивилась я.
— Да я подумал, что ты это просто, чтоб не приставали. Вид у тебя был незамужний.
— Это как?
— Ну, не знаю, заброшенный какой-то. Или дикий, вот как у него, — Паша нагнулся, чтобы сорвать мышиный горошек.
Я только пожала плечами.
Бывало, мы вдвоем прогуливали лекцию-другую в забегаловке возле института. И хотя бы раз в неделю он приезжал ко мне вместо того, чтобы отоспаться после смены. Паша перехватывал управление коляской и лихо катал ее по едва различимым тропкам среди аптечной ромашки и поповника. Сын смеялся от восторга. Мы выглядели счастливой семьей, и редкие встречные улыбались нам. Когда Паши не было, я гуляла с сыном одна и все время думала о нем.
— Куда это ты регулярно пропадаешь? — поинтересовалась Галина.
Я рассказала.
— Везучая ты. У тебя целых двое, а у меня никого, папаня наш смылся тут же, как услыхал про ребенка. Да и мой папаня ничуть не лучше был. Правда, маманя-то у меня без ума совсем. Вчера я в магазин вышла, а она кастрюлю с водой поставила и пошла телевизор смотреть. Я прихожу — всё до потолка в дыму, вода выкипела, у кастрюли дно прожглось. Я ей говорю: ты обалдела, что ли, чуть жилье наше не спалила. А она мне в ответ знаешь что? Знаешь? Мое жилье, говорит, захочу, так и спалю, у тебя не спрошусь. Вот кто с таким уживется?
7
Было воскресенье, очередь мужа исполнять родительскую роль, а я поехала к Паше. На подъезде к Ховрину пошел не учтенный прогнозами дождь, окна погрустнели и заслезились, а я задумалась, не знак ли это, не разумней ли сразу же сесть на обратную электричку. Но на платформе стоял улыбающийся Паша:
— Не ожидала? Я подумал, что лучше встречу, так что выбирай, — в руке у него было два зонта, один грязно-белый, другой зеленый в красный горох. Меня насмешил их немужественный вид, я взяла зелёный.
— Римские каникулы, — прокомментировал Паша, раскрывая оставшийся и наклоняя так, чтобы у нас получился общий купол.
— Почему? — не поняла я.
— Потому что мы идем под итальянским флагом.
8
— А дома-то ты что сказала? — полюбопытствовала Галина, которой я призналась в своем грехопадении.
— Сказала, что еду к больной подруге.
— Классика! И что, поверили?
— Конечно. Это же правда. Просто больная подруга — это я. И я поехала себя навестить.
Галина повернулась ко мне, высоко подняв брови.
— А если узнают?
— Не представляю. Хотя, честно говоря, мне кажется, что мужу это все равно. Его все устраивает.
— Рискуешь. Мужики такого не любят.
У Галины были серые глаза, точно. А какие у женщины на остановке? Не могу разглядеть, вижу только профиль, да и мои темные очки делу не помогают.
О чем я не стала рассказывать, так это о своем безмерном удивлении: Паша, раздевшись, оказался совершенно другим. Не то чтобы я заранее детально воображала себе, как это будет. И хотя было понятно, что телосложением он отличается от мужа, он оказался другим до такой степени, словно принадлежал к расе шумеров или юпитериан.
Во-первых, он был курчав абсолютно везде, разве что локти остались не затронутыми растительностью. И когда я закрывала глаза, мне чудилось, будто я обхватываю руками жарко дышащего, налитого тугой силой зверя. Во-вторых, всё, что он делал, он делал по-другому, при этом в его репертуар входили некоторые вещи, которых муж не делал никогда, и я не подозревала, что такое бывает в принципе. В-третьих, он звучал. Мои брачные ночи, пока не превратились в полную гибернацию, все равно проходили в беззвучном режиме. В этом мы с мужем были единодушны, даже дышать старались не слишком шумно. Паша же ахал, поскуливал и взрыкивал, а временами восхищенно цокал языком. Причем не только в постели, но и, например, заваривая чай.
— Это дань уважения, ты оцени, ведь прелесть какой аромат, м-м-м! — убеждал он меня, когда я подшучивала над его вокальным сопровождением.
9
В узком семейном кругу мы отпраздновали старый Новый год, муж пошел укладывать ребенка, а мы с мамой в четыре руки протирали тарелки — помещать в буфет их надлежало полностью сухими и желательно отполированными. Я набрала полную грудь воздуха, отложила полотенце и заявила, что хочу развестись. Мамины руки остановились лишь на мгновение.
— И где ты собираешься жить?
— Мне есть где.
— Стало быть, есть и с кем, — сделала вывод мама, отправила на место последнюю парадную тарелку и закрыла звякнувшую створку решительно, как дверь за просидевшим дольше всех гостем. — Что ж, если ты твердо намерена сломать свою жизнь, дело твое, я тебе препятствовать не намерена. Но ребенка оставь в покое. Малыш и так нервный, нечего его мучить! Ребенок должен развиваться, а новое место — это стресс, не говоря уж о незнакомом мужчине. И боюсь, ты в сложившихся обстоятельствах вряд ли будешь способна обеспечить ему регулярное питание и полноценный уход. У тебя ведь к тому же диплом на носу, надеюсь, об этом ты помнишь?
Я не стала объяснять, что мужчина сыну хорошо знаком, и послушалась.
Весна в Ховрине выдалась затяжная и промозглая. Паша брал дополнительные смены, копил на первый взнос. В его свитере и его же колючих носках из чистой шерсти я строчила два диплома, за себя и за него. Ветер налетал порывами, ощутимыми и сквозь запертые рамы, и меня охватывало призрачное ощущение невесомости, словно я была заключена в межпланетный шаттл и отрезана от всего человечества. Хотя в космосе ветра не бывает, разумеется.
А муж никуда не ушел, остался, где был. Только кроватку мама переставила к себе. Нам не приходилось встречаться: к ребенку я приезжала в будни, когда он был на работе. А по выходным он все так же добросовестно выводил сына на прогулки. «Зараза ты, — писала мне Галина, — разбила Гарику сердце, ребенка бросила на старуху мать, нет у тебя ни стыда, ни совести». Так я поняла, что она познакомилась с моим мужем. Чего я не понимала, так это причин, по которым ее отношение ко мне так изменилось. Мне хотелось попросить прощения, хотя и оставалось неясным, в чем перед ней-то я виновата? Я писала и стирала объяснения и в конце концов отложила их до разговора тет-а-тет. В один из своих материнских дней, углядев ее издали на нашей лавке, я направилась было туда, но и Галина меня тоже заметила, вскочила, побросала в пакет формочки-совочки и, привычно пристроив дочку в коляску, ринулась прочь, как если бы я и вправду была заразной.
10
Мы с Пашей въехали в Бутовскую новостройку. А муж переселился к Галине. «Тварь неблагодарная! Гарик тебе отдал всю молодость, а ты наплевала ему в душу». Я удивлялась, почему он — мне? Разве я не отдала ему ровно столько же своей жизни? Но особой логики в посланиях не наблюдалось, хотя присутствовала своеобразная поэзия. «Гарик все деньги на сына дает, а ты мать-кукушка, жаба болотная, чтоб ты паршой заросла, еровопица». Меня раздражало не шедшее к Игорю уменьшительное, изобретенное Галиной. И несколько дней я ломала голову, о какой пицце речь, пока не догадалась, что это, похоже, «кровопийца», обменявшая начальную букву на соседнюю и лишенная уважения к орфографии.
Я блокировала ее, она писала с новых номеров. Хотя я сразу же все стирала, едкие словечки застревали в памяти и болезненно саднили. Однажды, пожертвовав премией, я записалась к психологу, благо для сессии выходить из дому не требовалось.
В урочный час на экран выплыл дядечка в старомодных очках, с вызывающей доверие лысиной.
— На что жалуетесь? — спросил он, как мог бы спросить районный врач.
Я изложила всю историю. Он похмыкал, повертел головой, словно у него затекла шея, и сказал:
— И что же вы думаете со всем этим делать?
— Да не знаю я!
— А вы подумайте на досуге, в следующий раз расскажете.
Второй сеанс я отменила, трижды сменила номер, перестала писать в соцсетях и наотрез отказалась слушать рассказы про жизнь Игоря, которыми мама пыталась меня развлекать.
Последнее, что она все-таки успела поведать, была причина, по которой он перестал брать сына в новую семью: тот без конца дрался с падчерицей — каждый ревниво старались единолично завладеть любым попавшимся на глаза предметом, включая кукольную шапочку и ржавый велосипедный звонок. Игорь решил, что ради общего мира лучше встречаться с сыном у моей мамы. Она к нему по-прежнему благоволила, даже больше, чем раньше.
11
Игорь и сообщил мне о маминой смерти — сын позвонил ему первому. Мама умерла так же, как делала все остальное, быстро и аккуратно, ни на что не жалуясь, кроме головной боли. Маленький сосуд у нее в мозгу взорвался сам собой. Организацию похорон тоже взял на себя Игорь. Несколько лет до этого мы вообще не встречались и вдруг стали созваниваться по несколько раз на дню. Надо было выяснять кучу вещей, какой заказывать гроб, кто сообщит классной сына. Больше всего мне хотелось сказать, чтобы он сделал все, как сам считает нужным, но я не чувствовала себя вправе совсем уж устраниться, это была все-таки моя мама, а не его.
Паша к тому времени уже исчез с моего горизонта, мы расстались, легко поделив совместно нажитое имущество пополам. Детей у нас не получалось, и когда выяснилось, что у него есть не просто другая, а еще и беременная, женщина, я не слишком удивилась. Расстроилась, но не обиделась. Мы остались друзьями, я поздравила его с рождением желанного наследника.
На отпевании Игорь в черном костюме с поседевшими висками выглядел сосредоточенным и элегантным. Он больше не был долговязым — просто высоким. Кроме нас двоих и нашего сына, присутствовали три маминых бывших сослуживицы. Священник при крематории был невыспавшийся и постоянно именовал усопшую Ниной вместо Наины. Я не возражала: какая разница, но одна из теток все время поправляла его громким шепотом, а он покорно повторял, но через минуту путал снова.
Гроб медленно уехал в открывшуюся в стене квадратную нишу, и под ним ненадолго открылся ряд валиков, похожих на те, по которым при входе в аэропорт чемоданы въезжают в сканер. Мне пришлось сделать усилие, чтобы не задумываться, куда ведет другая сторона этого конвейера.
Поминки ввиду малочисленности публики устроили в Беляеве. Сослуживицы говорили о том, как маму все любили, какая она была хорошая работница и как ей нравилась ее работа, и как трудно ей было на пенсии. Я не выдержала и ляпнула, что мама пенсии очень радовалась, а работу свою под конец едва выносила, и они быстро ушли. Старшая напоследок все-таки сказала, что, если мне нужно будет с кем-то поговорить, я всегда могу позвонить ей.
Мы остались втроем за обедневшим столом, утратившим торжественность. Вскоре сын тоже поднялся:
— Я спать, — и из его комнаты послышался приглушенное бормотание заработавшего компа. Игорь скривился:
— Что за безобразие! Скажу, чтоб выключил.
— Не надо, — сказала я, — оставь его в покое. Каждый переживает по-своему.
— А ты? — спросил муж.
И меня вдруг затрясло, окатило изнутри горячим, и стало так жутко, что вместо того, чтобы плакать, я завыла. Игорь обнял меня, крепко прижал к себе, едва давая мне дышать.
— Не могу, не могу, — мычала я, — не могу здесь, просто не могу, пожалуйста, пожалуйста.
Я и сама не могла бы сказать, о чем я его просила, но он кивнул и, удерживая меня одной рукой, другой достал телефон, сказал в него сухо:
— Задержусь, вернусь поздно, — и уложил меня на том самом диване, с которого мама когда-то вопрошала, собираюсь ли я замуж, достал из шкафа — знал, где что лежит, — плед, укрыл меня. Пружины скрипели, подушка сбилась комками, у меня текло из глаз, из носа. Игорь гладил меня по голове, по плечам. Я боялась засыпать. И заснула. Не слышала, как он ушел.
12
Никто не спрашивал меня, почему я переехала в мамину квартиру, — казалось очевидным, что я должна быть вместе с ребенком. Но на самом деле не он, а я не могла больше жить одна, словно мама одним фактом своего бытия удерживала меня над поверхностью воды, а без нее мне стало казаться, что меня затягивает темный водоворот. Мы заново знакомились с сыном, с которым в последние годы виделись не чаще двух раз в неделю, если не считать летних поездок к морю. Он редко показывался из своей комнаты, зато компьютер разговаривал в полный голос, неразборчиво и безостановочно. Этот звук действовал на меня успокаивающе.
Доставшуюся мне после дележа имущества комнату в коммуналке я сдала интеллигентному алкоголику. Оплату он регулярно задерживал, но рано или поздно вносил, зато и жалоб никаких не поступало, — жилец обнаружил родственную душу в моем бывшем соседе и был полностью удовлетворен жизнью.
Игорь неуклонно выполнял обещание заходить и помогать сыну и мне. И поскольку наш шестнадцатилетний мальчик не горел желанием участвовать в общей беседе, и, наскоро проглотив приготовленный ужин, удалялся к себе, мы оставались на кухне вдвоем, пили чай, обменивались новостями, смеялись и, устав сидеть на жестких стульях, в поисках уюта потихоньку перебирались в бывшую мамину, а теперь мою комнату. И там однажды мы занялись любовью как чем-то неизбежным и само собой разумеющимся, словно так и было задумано с самого начала.
Казалось, все повторяется. Игорь снова уходил ночью по саду, от которого осталась только четвертая часть, остальное застроили, а я смотрела, как он идет — черный на белом снегу между деревьями, пока он не входил в один из новых домов. У Галины мама оказалась куда вреднее моей, и они давно от нее съехали.
«Стерва, — писала мне Галина, — чтоб ты сдохла. Думаешь, я не знаю, что Гарик ходит к тебе? Все знаю. Но он к тебе никогда не вернется. Я годами ему раны зализывала, а ты пытаешься разбередить. У нас нормальная семья, а ты язва, чума. У него с тобой рецидив, но от болезни выздоравливают».
Я отправляла очередной номер в черный список и думала: как странно, он сделал для Галины именно то, о чем когда-то я его просила. Вот интересно, как сложилась бы наша жизнь, если бы мы уехали от мамы вместе? Остались бы мы с ним до этой поры, были бы у нас еще дети или нет? А что случилось бы с Галиной и ее дочкой? Отдельную квартиру купил Игорь. До встречи с ним она говорила, что обречена до гроба враждовать со своей безумной мамашей на общей жилплощади. Затем мне в голову пришла еще более странная, неприятная мысль, от которой я тем не менее не могла отделаться, — а вдруг есть измерение, где Галина и я составляем единое целое? Но здесь мы распались надвое, а Игорь мечется между нами и не может выбрать, потому что мы для него одно и то же.
И вот теперь теплым июньским днем я смотрела сквозь витрину киоска печати на женщину, ждущую автобуса, и думала — вдруг это она? Рост примерно тот же и лицо похоже. Галина помнилась мне довольно стройной, но за эти годы могла и поправиться. Соцсетей она не вела, а страница Игоря была строго официальной, семейных фото он не выкладывал ни со мной, ни с ней, поэтому мне негде было ее увидеть, даже если бы я решила, что мне это зачем-то нужною.
Однако моих фотографий в Сети хватало, и я подозревала, что Галина их внимательно рассматривала. Так что если это она, то наверняка узнает меня, стоит ей только повернуться в мою сторону. И темные очки мне не помогут. И что будет? Может, она набросится на меня с кулаками, вцепится в волосы. Судя по ее посланиям, она вполне на это способна. Или наоборот — заплачет, и я почувствую себя тем, кем была на самом деле, — собственницей, которая отнимает у нее мужа, словно игрушку, которую давали поиграть, а потом решили забрать назад.
Не так уж и нужен он мне был, этот автобус, можно было бы и пешком дойти, но я словно приклеилась к месту и стояла не шевелясь, вдыхая запах цветущих лип, перебиваемый бензиновыми выхлопами обгоняющих друг друга автомобилей. К остановке подошли двое молодых мужчин, они остановились, переминаясь и нетерпеливо поглядывая на часы, причем один из них то смотрел на свои, то брал второго за запястье и подносил его к глазам, словно там могло обнаружиться нечто новенькое. Наконец подоспел запыхавшийся автобус, женщина поднялась, и мы одновременно вошли в двери — я в переднюю, она в последнюю.
