Максим Тамбовцев родился в 2007 году в городе Рыбинск Ярославской области.
До 10 класса учился в местной гимназии, затем поступил в Общеобразовательную автономную некоммерческую организацию «Школа «ЛЕТОВО», где углублённо изучал литературу в семинаре О. С. Кочетковой, кандидата филологических наук, учителя высшей категории.
Сейчас М. Тамбовцев — студент философского факультета МГУ.
На портале Textura — первая публикация его прозы.
Редактор публикации — Елена Черникова
Под стенами доброго города
Вольный исторический очерк
Каменный ветер раскопал для них обветшалые стены домов, вдруг возникшие на том месте, где когда-то сиял на солнце добрый город.
И песчаная буря поднимала слои земли нашей и бросала то в спину, то в лицо идущим. Чудовищный шар сквозь небеса заползал под кожу потными руками и истязал тело человеческое. Два путника, завернувшись в куфии и опустив головы, скользили по раскаленному песку. Первый опирался на изогнутую палку, а второй опирался на первого, хватаясь красными глазами за ноги идущего впереди, и кромешная пустыня расплывалась у них под ногами.
Наконец путники добрели до доброго города, который возник пред ними из-под земли. Время унесло вместе с песком название его. Одни только пустые стены смотрели друг на друга в одиночестве и переговаривались громким песчаным печальным шёпотом. Всего их было не больше двадцати, некоторые лишь на пару сантиметров возвышались над песком, некоторые достигали метра, а самая высокая — доставала до головы человека.
Город находился на небольшом холме, откуда мог бы открываться сейчас мертвый вид на песчаную долину, но бешеная пелена песка заслонила мир. «Этот добрый город разграбили варвары пару сотен лет назад, сын мой», — сказал первый путник, поправляя шелковый пояс на белой рубашке. Сын его кивнул головой и прошептал что-то украденное бурей.
Первый кивнул в ответ, и оба заскользили по улицам города и свалились за обветшалой песчано-коричневой стеной, которая, как обелиск, глядела поверх голов остальных. Тень, сползающая по стене, окутала путников и отсчитывала минуты движением своим, а пляшущий ветер отступил и, казалось, думал теперь, как бы ему обойти преграду и продолжить преследование будущего.
«И тогда, наверное, солнце жгло так же и бушевал песок, — думал про себя сын его, — и так же бежали из города люди, ищущие пристанища своего на земле, а земля отгоняла их прочь».
Камни, гонимые вихрем, ножами вонзались в обелиск, пока тень, пожирая песчинки, неумолимо ползла к нему.
— В этом городе некогда жили наши люди, — начал учитель, — и мало кто спасся тогда от варваров. Кто знает, может, потомки их оказались и в нашем городе, где остановились они и продолжили жизнь рода своего. И теперь потомки эти снова бегут от варваров, чтобы обрести новый дом. Ты спросишь, сын мой, почему бы потомкам не дать отпор варварам, но силы варварские многочисленны и не каждый город сможет выстоять перед ними. Ты сам видел, сколько вчера стояло их у стен наших.
— Но почему же, учитель, городам не объединиться?
— О, сын мой, это было бы благо небесное, но варварские силы противостоят этому. Они не дают соединиться нам и вносят распри в ряды наши. Жажда власти и золото — это их козни. Они могущественнее, гораздо могущественнее, чем ты думаешь, сын мой. И варвар есть в каждом из нас, и в тебе, и во мне, и этот варвар неуничтожим, пока мы можем мыслить, говорить и действовать.
— Вы ошибаетесь, учитель, я знаю это, очень хорошо знаю и слышал это много раз.
— Я редко ошибаюсь, сын мой, к великому сожалению моему.
И ученик поправил свой красный капюшон и начал пересыпать песчаные крупицы из рук в руки, песок стекал с ладони и возвращался на землю, пока учитель смотрел с холма в то место, которое некогда было далью. Несколько минут в тишине грохотала песчаная буря и яростно метала клубы песка в стены старого города, пытаясь то ли свалить, то ли засыпать их. Сам ветер воззвал добрый город к новой жизни и теперь, казалось, боролся со своим творением. И над пеленой песка выглянуло небо и теперь оранжевым миражем расплылось оно над головами путников.
— И все же, учитель, я не могу понять, за что нам такое наказание? Ведь и вы, и я, и все те немногие в пределах нашего города, с кем я знаком, никогда не выпускали своего варвара. И многие жители этого города были праведными и имели благие мысли, благие слова и дела, но и они вынуждены бежать, терять дом, страдать от солнца и песчаных ветров. У них не было выбора, и это, учитель, нечестно.
— О, сын мой, печальные вещи произносишь ты, но я чувствую и личную обиду в словах твоих.
— Вы правы, учитель. У меня тоже не было выбора. Мне обидно, ведь я должен бежать с вами, хотя завтра, как вы знаете, мой день. Я бы стал полноценной частью общины, стал настоящим человеком. А что теперь? Эти варвары все погубили. Дойдем ли мы когда-нибудь до живого города?
— Я вижу, как ты разочарован, мальчик мой, и поверь, что и мое сердце полно тоски. Но неужели ты считаешь так, как говоришь, или это обида перекрыла воздух для благих слов, которым я так усердно учил тебя.
— Я внемлю вам уже десять лет, учитель, и не могу не поражаться вашему сердцу, как в первый раз. Конечно… Это горе кусает меня за язык. Я помню ваши слова, у меня был выбор, тот единственный выбор, который есть в нашем мире — выбор между добром и злом. И я выбрал добро и теперь несу бремя своего выбора ради победы Его во всем мире.
— Я рад, что ты вспомнил об этом, сын мой. Но ты слишком горд за свой выбор, и я слышу, как по коже твоей шелестит тщеславие. Будь аккуратнее, но не расстраивайся, ибо не один ты страдаешь этой сыпью, и я каждый день должен вытряхивать песок из одежд своих.
— Но не заслуга ли это ваша, учитель? Ибо вы страдаете ради правды и добра, когда другие примкнули к силам тьмы.
— О, сын мой, не думаешь ли ты, что примкнувшие ко злу, считают, что правда не на их стороне?
— Что же? Они не считают себя злыми?
— Ни один человек не считает себя злым. Кто-то просто глуп, а кто-то настолько слеп, что отрицает существование зла. Но человек не создан, чтобы быть злым в глазах своих. И ты не должен быть так горделив. Не забывай, что впереди у тебя множество испытаний. Ты не сделал выбор в пользу добра, ибо его нельзя сделать. Нельзя выбрать добро, потому что добро можно только выбирать.
— Глубоки ваши мысли, учитель, и я молюсь благому помыслу, позволившему мне стать вашим учеником. Порой песчаная буря, залепляющая глаза, может открыть разум. И я благодарен ветрам, что могу учиться у вас. Но я прошу, помогите мне найти ответ. Неужели мир так несправедлив к нам, что за наш благой выбор отправляет нам варваров?
— Нет, сын мой, не стану я отвечать на этот вопрос, ибо глаза твои по-прежнему закрыты. Ты сам найдешь ответ.
— Весь наш долгий путь, только покинули мы разоренный город, с первой минуты я искал, но солнце закрыло мои глаза, а ветер заложил уши. Я припоминал ваши речи, учитель, где вы говорили о посмертном суде. Там, на мосту, на весах лежит сердце человеческое. На одной чаше благие дела, слова и мысль, а на другой темные. И горе тому, чья темная чаша опустится. Не пройти ему через мост, а лететь вниз, где ждет его пасть огненная, страдания и муки. Этих сильных, и могучих, и хитрых, и злых варваров ожидают впереди ужасные мучения, посему, я думал, мир справедлив. Но затем я спрашивал себя и не мог найти ответ, простите мне мою узколобость. Возможно, вопрос покажется вам недостойным ученика вашего, но… Но зачем допускать варваров? Зачем в мире существуют пустыни и прочее зло? Разве справедливо позволять добрым мучаться на земле, чтобы справедливость наступила потом? Не величайший ли злодей тот, кто допустил существование зла?
И учитель молчит, он кладет голову на сжатый кулак и смотрит ярко-зелеными глазами в сердце ученика своего. В добрый город залетает сорванный ветром куст, немного задерживается на холме, мечется между стен и ныряет вниз. Невыносимо печет огненный шар над головой. Тень карабкается к стене, и путники подгибают ноги. Ветер устает стучать по доброму городу. Он ждет ответа, но учитель молчит уже целый час. Ученик боится пошевелиться.
— О, сын мой, ты взрослее, чем представлял я. Не думай, что я сомневаюсь в ответе. Сомнения мои в том, готов ли ты воспринять все то, что несу я в сердце своем. Это должен был ты услышать завтра, то самое Откровение, которым я вдохновлял тебя. Оно дается в день принятия в общину и хранится в тайне до посвящения.
— Но теперь неизвестно, когда я получу Откровение.
— Да, мне жаль тебя, сын мой. И потому я готов принять тебя в общину сегодня, под этой стеной доброго города, вопреки обычаю. Это решение обдумывал я.
— Это великая честь, учитель.
— Молчи и слушай.
И несколько минут учитель молча поднимает горсти песка и бросает их на ветер. Наконец доносятся его слова.
— И ты спросил меня, сын мой, зачем должно было появиться зло в мире. И я отвечу тебе: без зла не ясно, что есть добро, посему добро без зла не могло воссуществовать. И были два близнеца: Он и Другой, и предстоял им тяжкий выбор между сторонами мира, ибо выбор этот был свободный. И Он выбрал добро и воссуществовал, как добро, а Другой выбрал зло и воссуществовал, как зло. И с тех пор Он и Другой ведут жестокую борьбу и все, что есть, результат этой борьбы и продолжение ее. И одним жарким днем Другой явился к великому пророку, далекому предку нашему, дабы искусить его стороной зла. Первый раз далекий предок наш увидел Другого, и Другой был совершенно неотличим от Него, Другой говорил тем же голосом, что и Он, и великий пророк наш усомнился и ушел в пустыню. И тогда также пекло солнце и свистела песчаная буря, и предок наш сомневался в вере, и близок он был к неверию, ибо сомнение — начало всякого неверия, посему нельзя хранить его в теле своем, ведь, как червь, изгрызет он все внутренности, сын мой. И не мог оставить в неверии Он преданного пророка своего, и явился к нему Он, и наступило великое Откровение. И рассказал Он, что Другой неотличим от Него, поскольку Они — близнецы, и поведал Он в Откровении историю о рождении своем и деяниях своих. На Первом Этапе истории Он не знал, что живет с братом, ибо на Первом Этапе не существовало Творения, не было ни солнца, ни растений, ни неба, ни воды, ни человека, и не знал Он о злом выборе близнеца своего. И помыслил Он в сердце своем мир прекраснее прежнего и начал Творение. И создал воду, растение, небо, огонь и человека. Безмятежно начинался Второй Этап, но вдруг Другой вынырнул из воды, сделав большую ее часть соленой, и ринулся к земле, и там, куда он проник, образовались пустыни. И продолжил Другой злые дела свои, закрыл небо синими тучами, иссушил растение, испортил огонь дымом и убил первого человека. Только в материи могло зло Другого проявиться, ибо не одухотворено оно и не имеет сил пребывать без помощи вещей. И вот с тех пор весь мир поделен на две части: одна прислуживает злу, а другая идет за Ним. Но на этом не остановил Он рассказ свой, ибо важнейшая часть Откровения была впереди. И поведал Он о Третьем Этапе, который должен настать, настать после победы Его над близнецом своим. Другой и зло вместе с ним будут окончательно уничтожены, ибо не нужны они больше, чтобы появилось добро, ибо добро в Нем уже воссуществовало. И настанет тогда великая справедливость и великое счастье для рода человеческого и для всего мира, ибо будут все пребывать с Ним в царствии без зла и Другого. И община наша должна приближать Третий этап, ибо только люди могут помочь Ему преодолеть зло и нужно больше свободных людей. И ты, брат мой, поднимись, и стань частью нашей общины, и поклянись служить Ему и не поддаваться Другому, и взгляни юношескими глазами на солнце в последний раз.
И ученик широко раскрывает глаза, словно чаши, наполненные слезами, и поднимается вслед за учителем. Ветер настигает головы путников. Красный капюшон падает с головы. И песок смешивается с соленой водой, пока ученик вместе с ветром произносит: «Я предаю себя благой мысли, я предаю себя благому слову, я предаю себя благому делу, я предаю себя Ему, и клянусь служить Ему, который истинный, величайший и прекраснейший, я предаю всю свою жизнь на борьбу с Другим».
И учитель достает нож из кармана, отрезает часть шелкового пояса и прижимает его сначала к своему, а потом к сердцу ученика. Они обнимаются. Слышится стук копыт, и гул ветра тихнет пред страшным звуком человеческих голосов. На мгновение солнце скрывается за песком. Тень отсчитала последние минуты, добралась до стены и тут же исчезла. Под стенами доброго города появляются варвары. «Взять их», — кричит с черного коня вождь в белом плаще.
И злые варвары вновь врываются в добрый город, буря подхватывает всадников своими песчаными крыльями и окружает обелиск небольшим отрядом в белых плащах. «Назовите мне свои имена, беглецы», — начинает вождь, чье лицо скрыто за железным шлемом.
Вдруг, сметенный ударом флагштока, учитель бьется головой о стену. Крик вырывается из ученика, тогда флагшток сметает и его. «Впрочем, какая разница, я помню твою лживую морду во вчерашнем городе и помню, как ты смело сражался, убив нескольких моих друзей. Только за это тебя следовало бы казнить на месте вместе с прихвостнем. Но ты можешь быть полезен». Учитель равнодушно садится под стену. Ученик следует его примеру. Песок раскаляется под ними. «Нам нужно добраться до нового города, но мы сбились с дороги, и ты нам поможешь». Учитель молчит и держится за пояс. «Ну если так, то сперва мы расправимся с мальчишкой. Убить его».
Два всадника спрыгивают с лошади и направляются к ученику. Он вжимается в стену и закапывается ногами в песок. Вот один уже обнажает саблю, и песок сразу набрасывается на нее.
Учитель молчит. Ветер колотит камнями в стены доброго города. Второй хватает мальчика за плечи. «Учитель!» — жалобно стонет мальчик. Первый замахивается саблей, и сабля блестит под раскаленными лучами. Не своим голосом учитель гремит: «Стой!» Вождь рукой останавливает всадника. Мальчик падает без чувств на левый бок, упираясь виском в песок. «Я покажу, позже, сейчас не разобрать из-за ветра». «Хорошо, мы переждем, в следующий раз советую не медлить. Привал!»
Ветер обвивает ствол холма и древесной песчаной кроной возвышается в небеса. Ученик поднимается с песка, закрывает лицо руками и бормочет молитву. «Отрублю язык», — слышит он и умолкает. Пленников связывают и оставляют у обелисковой стены. Тень сползает с другой стороны. Кони и варвары разбредаются по городу и прячутся от солнца и бури под стенами. Слезы и пот текут по лицу ученика, он в надежде смотрит то в небеса, то на учителя, который, закрыв голову руками, скрывает свое лицо от мира. Буря не утихает несколько часов. Многие варвары спят, закрывшись белыми плащами. Ничего не происходит. Спустя час слышится жалобный шепот.
— Учитель, неужели это конец? Он не поможет нам?
— О, брат мой, я дал нам немного времени, не трать же его остаток на сомнения.
— Но я не могу, учитель, простите меня, мои руки дрожат, я не властен над своими мыслями в эти ужасные часы. Я прошу вас, учитель, изгоните сомнения из меня, ведь вы сами твердили, что надо делать это немедленно.
— Прости меня, брат мой. Дрожат и мои руки, язык мой немеет и может не подчиняться. Ты прав, мне нужно изгнать из тебя Другого, пока не поздно. Не известно мне, спасемся ли мы. Неизвестно, придет Он или нет. По всему миру ведет Он сражения свои, посему нам остается уповать на него и молиться, но Он вправе не приходить, неизвестны человеку пути Его. Но, чувствую я, не только это тревожит тебя, какая-то ересь залезла в горло твое. Выплюнь же ее скорее.
— Спасибо вам, учитель. Тяжкие сомнения грызут мое сердце. Мои мысли, кроме страха, не оставляют размышления об Откровении, которое вы мне поведали. Я сижу со связанными руками, пока буря резвится вокруг и создает песчаные узоры над землей, предательски пропуская солнечные лучи. Всем сердцем я ощущаю власть ветра, но из Откровения я не могу понять, кто же создал его. Ветер может разогнать тучи на небе, может задуть огонь и погасить само солнце, ветер властен над водою, ибо управляет волнами, и властен над растениями. Не пролетал ли куст меж стен этого города? Сам человек подчинен ветру, как наша жизнь сейчас. Но чему подчинен сам ветер?
— О, брат мой, ты мыслишь очень, очень глубоко. Вижу я плоды трудов своих и очень горжусь тобой в этот суровый час. Но опасны глубины мыслей твоих, куда более взрослых людей завели подобные вопросы в непростительную ересь. Как бы не пожалел я, что позволил тебе вступить в общину. Признаюсь, я и сам размышлял о ветре и думаю, у меня есть ответ. Ветер возник как внук Его, как сын детей Его — земли и неба, ибо пространство между землей и небом и есть ветер. Стало быть, брат мой, ветер появился во время Творения. Успокой же сердце свое.
— О, учитель, вы мудры, но мое сердце не спокойно, пока буря песка обвивает этот добрый город и стискивает мое горло. Сама земля и небо, кажется сердцу моему, возникли уже в ветре и движутся они, гонимые ветром. Самое Творение, чувствую языком я, происходило внутри ветра и под его присмотром, ибо только ветру не нужна материя, чтобы быть. Ветер владеет настоящим, перенося шум прошлого в будущее. Я вижу, как ветер перемещается между Тремя Этапами. Великие Три Этапа распределены по времени, но само время и есть ветер, сдувающий настоящее в будущее. Ветер решает, что останется в прошлом и что восстанет из песка. Посмотрите же на стены этого доброго города.
— Остановись, брат мой, прошу тебя, ты и сам не знаешь, что говоришь. Я ценю твою смелость, но будь осторожнее, ты непростительно приблизился к ереси.
— Простите меня, учитель, сам язык уже бежит вперед и никак не может остановиться, а буря за стенами только укрепляет его. Не ересь я говорю, ибо не противоречу я Откровению. В нем сказано, что Он и Другой — два близнеца, но скажите мне, существуют ли близнецы без отцов? Только время вечно и, стало быть, время — отец всех вещей, отец Его и Другого. Мне неизвестны мотивы ветра, мне неизвестно имя ветра, но всем сердцем я чувствую, что близок к истине, ибо я ощущаю, как буря гонит песок.
— О, брат мой, вижу я, как пелена закрывает твой взор. Истина скрывается от тебя… Близнецам нужен отец? Тебе и впрямь достаточно такого рассуждения, чтобы забыть уроки наши?
— Простите меня, учитель, но я прошу вас выслушать меня. Я уверяю вас, что в сердце моем нет ереси, я чувствую, что в Откровении сказано больше, чем мы доселе передавали друг другу. Скажите мне, почему Он выбрал добро, а Другой — зло. Не вы ли говорили, что считать себя злым не создан никто. Но Другой, по вашим словам, учитель, осознанно выбрал зло и считает себя злым. Не согласно ли своей природе Он и Другой выбрали две разные чаши? Но тогда ответьте, откуда взялась эта природа.
— О, брат мой, природа не берется ни откуда, ибо это путь в никуда. Остановись, брат мой, пожалей своего учителя. Подумай сам, как все это глупо в последние часы жизни твоей. К чему устремлено сердце твое, когда смерть пришла за тобой.
— Нет, все вокруг откуда-то появилось, все, кроме времени, ибо время существовало всегда. Время определяет порядок появлений. Само время создало добро и зло, Его и Другого, время есть неутихающий ветер. Время определило выбор добра и зла, два близнеца подчинились той природе, которую вложил в них отец. А затем все случилось, так, как вы поняли Откровение. И Первый, и Второй, и Третий этап. Откуда вы знаете, учитель, что Третий этап непременно настанет. А вы ведь знаете, я чувствую это, знаете, и я это знаю, потому что время запустило историю и в каждого ветром своим вложило свою природу и посчитало, сколько человек будет на стороне зла и добра и чем закончится битва. И теперь время наблюдает за деяниями своими, разлетаясь ветром по миру и верша свой благой помысел.
Они молчат. Ученик в надежде смотрит на учителя, зеленое сверкание заставляет его отвести взор.
— Брат мой, остановись на мгновение и оглянись вокруг, вдумайся в то, что говоришь ты. Ибо если ты прав, то мы оба ничтожны, никто из нас не совершал выбор, если нам было определено его совершить, и человек — просто песок в руках временной бури. Ежели все действия в нас вдохнул ветер, мы не контролируем ничего, как не контролировали ничего до нашего рождения, словно мы живем не в настоящем, а в прошлом, где все уже случилось. Мы никчемны, ибо мы абсолютно несвободны, мы не могли не оказаться здесь, под стенами этого доброго города. Какая тогда цена нашему пути? И нет никакой заслуги нашей в тяжелейшем бремени нашем. И твой божок — не более чем самодур, который по своей прихоти, ради развлечения, засолил реки и иссушил землю. Такому богу не победить других.
— О, учитель, чем больше говорите вы, тем сильнее убеждаюсь я в своей правоте, хоть и вижу теперь ясно, что она несет после себя. Теперь я верю, верю, что мы не погибнем под этими стенами, ибо я понял, понял, и ветер захочет донести мои мысли до остальных. Мы должны выбраться из доброго города и рассказать подлинный смысл Откровения. Варвары не посмеют помешать нам.
— Ты глупец, если считаешь, что я позволю тебе сделать это. Если ереси этой кто-то поверит, это убьет нашу общину, не сразу, но постепенно она выродится. Кому нужен твой равнодушный божок? Кто захочет ему служить? Это конец добру и злу, конец свободе, конец человеку. Да и с чего взял ты, что ему непременно хочется рассказать всем о своем замысле? Но прости меня, какой я нетерпеливый дурак! Из-за меня ты рискуешь сгореть в огненной реке! Прости и оставь меня в последние часы свои.
…Солнце огнем вырисовывает на щеках пленников капли соленного пота, растворяющегося в куфии. Ветер стихает и мягко укладывает крупицы песка на песчано-коричневые стены старого доброго города. Вождь, размахивая белым плащом, подходит к пленникам и указывает пальцем на мертвую равнину. «Пора», говорит он, но пленники не двигаются. Учитель смотрит в глаза вождю, а ученик, запрокинув голову, глядит в небеса. «Убить мальчишку». Тень все шире расползается с другой стороны стены. Те же всадники встают и начинают подходить к приговоренному, учитель закрывает глаза и молится, зрачки ученика мечутся по стенам доброго города, ноги его глубже и глубже закапываются в песок. «Этого следовало ожидать, вы смешные люди, вам кажется, что мы злые, оттого что мы сильнее. Вы жаждете справедливости по ту сторону жизни, потому что не способны отстоять ее здесь, в этом мире. Но ваш бог не лучше нашего, и вы не добрее нас. Заснули бы мы все под стенами этого доброго города — что бы вы сделали? Перерубили бы нас, как варваров, без всяких угрызений совести. Ваш бог охотно бы это простил, как простил вам вчерашние убийства, а мой бог простит мне эти».
Его не слушают, учитель молится, а ученик начинает хрипеть, он сползает по стене, обжигается руками о плавящиеся камни, но твердо глядит в небеса. Первый всадник оголяет саблю. Второй хватает приговоренного за плечи. «Учитель»! — вырывается оглушительный вопль, учитель прерывает молитву, впивается в глаза ученику и шепчет: «Твой бог приговорил тебя». Сабля блестит на солнце, несколько ударов, застрявших в горле, и окровавленная красная куфия скатывается под стену. «Следующего». «Не стоит. Дайте мне воды, и я отведу вас в город». Учитель жадно пьет воду, и, пока она стекает по чистой белой рубашке, подбирает маленький обрезок пояса, наклонившись над трупом. Белые плащи скрывают путников от глаз.
И варвары скоро покинут эти стены. И неизвестно нам, куда поведет их учитель, в добрый город или в самое сердце пустыни, но известно, что ветер продолжит метать песок в стены доброго города, и вскоре засыплет его вместе с холодеющим под огненными лучами трупом; и занесет еще не мало добрых городов и тел, и над новыми городами расправятся на бессмертном ветру белые плащи с красными варварскими крестами нового бога.
Почему я убил свою жену
Я проснулся с той же мыслью, что и последние три месяца. Час лежал неподвижно. Я смотрел и ничего не видел. Меня опять швырнуло в тот проклятый вечер.
Прекрасный спектакль, до ужаса прекрасный. На улице прошел дождь и город дышал. Она решает пройтись. Мы обсуждаем актеров, отвешиваю комплимент актрисе, которая играла Каренину. Получаю укол ее длинными ногтями под ребра. Мы хохочем, я не могу оторваться от ее синих глаз.
Она спрашивает о чем-то, но я не могу думать, мы целуемся прямо на перекрестке. Всю дорогу я смотрю на нее и не могу поверить своему счастью. Кажется, она говорит, как она говорит… говорит, не понимает почему она решила закончить все вот так. Я продолжаю пялиться на ее губы. Огни фонарей и фар расплываются вокруг нас, деревья и дома укрывают от глаз мира, шаг за шагом мы приближаемся к дому. Аня, я не хочу, чтобы мы шли дальше, давай остановимся здесь, укроемся от времени навсегда, Аня, нам не нужно домой… Но она не слышит, и мы заходим в подъезд, и двадцать минут не начинаем движение вверх. Еще хотя бы несколько минут… я слышу звук шагов, холодная лестница обжигает стопы. Ступенька за ступенькой, в подъезде не работают лампы, мы движемся в темноте, и я чувствую ее дыхание, чувствую тепло. Остановись! Мы стоим несколько минут перед входом. Я открываю дверь и вижу большое зеркало, которое прячет шкаф. Никогда не прощу ей, что она поставила тут зеркало. Аня, что ты наделала… Что там в зеркале? Пожалуйста, вспомни… Что я увидел в зеркале? Что-то странное. Точно: странное. Может, это был его черный силуэт с пистолетом, которым он угрожал мне. Не может быть… Почему я не забрал тебя с собой? Нет, я целую ее в розовую конопатую щеку, шепчу, что скоро вернусь, и мчу вниз по лестнице. А она… она идет туда, внутрь зеркала. Я помню, точно помню холод в моем затылке.
Может, я просто хотел купить ей цветы, ее любимые белые розы. Я думал так сразу после… Да, я хотел порадовать ее, просто хотел порадовать, поэтому убежал. Чертова Аня, почему ты так любила цветы… Или я ждал, ждал, что ты побежишь вместе со мной… Почему ты не поняла намек? Был ли намек? Но все равно, пока я бежал, я слышал выстрелы, точно слышал. Или я слышал их уже внизу? Почему я не вернулся? Подумал, что ничего страшного… подумал, дети шалят… фильм там, может, еще какая дрянь, может, с ума сошел. Нет, не верьте мне. Почему я тогда не побежал за цветами, почему я соскочил, как крыса с корабля, и притаился на лавочке у подъезда? Вот так я хотел порадовать ее белыми, мать их, розами. Так хотел, что десять минут сидел, будто на электрическом стуле, и чего-то ждал. Боже, скажи, что она уже была мертва, что больше ничего нельзя было сделать, что это был бы глупый риск. Я точно помню, как дрожал, вцепившись в лавку. А что бы это изменило? Он бы пристрелил и меня, да еще и в тебя несколько контрольных раз. Нет, нечего мне было соваться туда. Я, верно, думал, что новый человек только испугает его и он точно убьет тебя, верно, верно, лучше было оставаться на месте. Но почему ты не побежала за мной? Почему я побежал?
Как только незнакомая черная фигура вылетела из подъезда, я тут же ринулся вверх, к нашей квартире. Какой я паршивый трус… Она лежит с приоткрытым ртом около зеркала. Темно. Я не вижу ее синих глаз. Я подбегаю к ней, бросаюсь на пол. Она не дышит. Два ногтя сломаны. Я чувствую холодную белую смерть на ее коже. Во лбу у нее несколько пулевых дырок. Я скребусь ногами об пол и отодвигаюсь к стене, прижавшись к обоям холодным затылком. Аня… Аня… Почему ты не остановила меня… Что ты делала одна в этой квартире, что ты сказала ему или что могла сказать… Что я мог сказать ему? Ведь что-то точно мог, ведь необязательно ему было убивать. И почему Аня, почему ты выбрала эту квартиру среди всех вариантов? Вид… тебе понравился вид.
Я сидел там, внизу, в этом черном виду, а ты умирала здесь, пока я искал розы, да, искал розы под лавкой, пока ты умирала здесь. Что я увидел? Я бы все отдал, чтобы найти его и спросить, угрожал ли он мне пистолетом, показалось ли ему, что я заметил его. Или нет… Или я просто ушел за розами. Быть может, он и выстрелил только потому, что испугался, будто я увидел его. Мне нужно найти его… Но я не ищу… Он уже мертв, я не помню его лица… Аня, Аня… неужели ты больше не вернешься? Неужели твои синие глаза, твой приоткрытый рот и твой ногти…боже…ногти… неужели я забуду?
Я не понимаю, как оказался в коридоре. Моя рука в крови. По зеркалу рассыпались трещины, сквозь них гекут капли. Нужно обязательно съехать из этой квартиры.
Не помню, что я делал до обеда. Наверное, смотрел. Вдруг в дверь позвонили. Еще и еще. Приходится возвращаться.
— Послушай, ты должен это увидеть! — сказал Андрей, ввалившись в комнату и пытаясь отдышаться.
— У меня выходной.
— Какой к черту выходной? Там такое…
Я вяло поднимаю красные глаза и наконец-то жму руку. Он смотрит на отметины. Кровь — это я преувеличил, ее почти нет. Небольшие синяки.
— Что б тебя, Максим! твои золотые руки нужно беречь. Это никуда не годится. Эти руки могут столько людей спасти. А после сегодняшнего — не только в нашем городишке, во всем мире! Поедем в Италию на конференцию или еще куда получше.
Я смотрю на руки и на зеркало. Он замечает трещины.
— Боже мой, бежать тебе надо отсюда. Сколько раз я твердил — переезжать?
— Я собираюсь.
— Три месяца уже собираешься. Сколько можно. Так… Здесь совершенно невозможно находиться… Пойдем на улицу, он ждет в кафе.
Он хватает меня за плечо и выталкивает вниз. Снова лестница. Сквозь железную дверь мы просачиваемся наружу.
На улице моросит. Время обеда, и прохожие бродят в поисках кафе или идут домой, где их ждет кто-то теплый.
— Макс, ты же издеваешься надо мной, — улыбается Андрей, — ну не может быть, что тебе не интересно. Я же говорю, Италия — только начало. Все понимаю, это большое горе, утрата, может быть, большой части самого себя. Мне очень и очень жаль… Но ничего же не поделать. Сколько времени прошло… Неделя, месяц, два… Но сколько уже ты сам не свой! Твой талант нельзя губить. Нельзя. Аня всегда знала, что ты лучший хирург в мире, и всегда хотела, чтобы и остальные узнали. Думаешь, она была бы рада, если бы видела, как ты тут прохлаждаешься? Ладно, извини, мне жаль, правда. Но это шанс для нас! Неужели тебе все равно, кто ждет нас в кафе?
— Кто нас ждет в кафе?
— Белозеров, это тот, которому мы…
— Белозеров? Эпилептик, которому ничего не оставалось, кроме каллозотомии?
— Ага! Я смотрю, ты еще не совсем потух. Да, именно он! Тот самый, которому ты своими золотыми ручками резал башку на две части, пока я подсказывал и работал с инструментами. Ну ладно, что за взгляд у тебя? Скажу как надо: тот самый Белозеров, которому ты мастерски рассек мозолистое тело, разъединив два полушария мозга. Бедняга бы повесился, либо рухнул несколько раз на нож, играя в «тычку». Ты сам видел его припадки! А теперь ничего, сидит довольный к кафе, уплетает «Цезарь» за обе щеки. Не поперхнется уже. И все благодаря тебе. Ну и фамилия для эпилептика — Белозеров.
— Белозеров М. Н… Сразу после него — в такси. Потом в театр.
Дальше идем молча. Чья это идея была. Купить билеты на этот вечер. Именно на этот, сразу после сложной операции. Аня…
Тени домов мерцают под ногами, машины плюются сигналами, дождь усиливается. По одежде стекает вода, мы ускоряемся. Серое небо обхватывает город и заполняет улицы, люди прячутся за зонтами, под крышами остановок, в магазинах, под деревьями или просто стоят по краям проспекта, прижимаясь к стене. Вода катиться вниз по улице и ведет нас за собой. Кажется, один я иду по этой улице.
— Мы пришли. Он здесь.
— Кто он?
— Белозеров! Господи, очнись, будто у тебя умер кто-то. Ладно. Перебор. Нужно же тебя к жизни вернуть. Пойдем быстрее.
Мы входим в небольшое кафе «Беспричинный рай». Ну и название. Внутри никого нет, красные кожаные диваны ждут вечера. Чтобы посетить это место днем — нужна действительно веская причина.
— Андрей, я что-то не понимаю, что мы тут делаем? Разве осмотр пациента проводят в кафе?
— Ну неужели ты проснулся? Я уж думал не спросишь. Теперь объяснять поздно, поймешь по ходу.
Мы подходим в угол зала, где у окна сидит рослый человек в строгом костюме. Один глаз у него в тумане, как будто облит кипятком, но в целом пациент выглядит вполне здоровым.
— Здравствуйте, Максим Евгеньевич, — широко улыбается Белозеров, разглядывая наши лица, — вы не представляете, как я вам благодарен. Огромное вам спасибо за операцию, и вам, Андрей Викторович. Если бы не вы, я и не знаю, что бы тогда делал. После войны… ну вы знаете… я был совсем плох. Но теперь — ни одного припадка за три месяца.
— Очень рады, очень рады, — отвечает Андрей, — мы и сами не ожидали. Шучу. Простите, что так долго. Меня, признаться, очень удивил результат последнего обследования. Потому я и попросил вас остаться. А Максим Евгеньевич, знаете, весьма нелегок на подъем.
— Ничего страшного, он спас мне жизнь, и я готов ждать его целую вечность. Особенно, если нужно спасти мою жизнь второй раз.
— О, не переживайте, это, скорее, научное открытие, вам ничего не угрожает. Я не прояснил для чистоты повторного обследования. Ну и чтобы вы не ушли, если честно… Но это, знаете, большое открытие. Если удастся, мы все объясним, — говорит Андрей и лезет за какими-то бумажками в свой ярко-рыжий портфель, — помните, полчаса назад я показывал вам цыпленка. Ваша задача — та же. Только сидите неподвижно. Теперь нам поможет Максим Евгеньевич, и мне не придется бегать по кафе.
— Хорошо, я понял, — отвечает Белозеров несколько расслабленно.
— А вы Максим Евгеньевич, берите вот этот листок, — Андрей сует мне картинку какой-то речки, — не светите пациенту, вставайте вот на это место и тоже не шевелитесь. По команде показывайте листок так, строго у груди переде собой. Нужно, чтобы было видно лишь краем глаза.
Я встаю на указанное место и жду команды. Кажется, официанты смотрят на нас с некоторым неодобрением. Андрей поднимается со стула и отходит вправо. «Не двигайтесь», — грозно повторяет он. Кивок. Я переворачиваю листок. На бумаге Андрея медведь, пухлый такой, суровый мишка, копающийся в малиннике. Андрей снова кивает: «Отводите и аккуратно переворачивайте обратно». Он отводит листок еще дальше вправо и скрывает картинку, я следую примеру и сажусь на место. «Теперь мы перевернем вот эти листы, — продолжает Андрей, — и вам за секунду нужно выбрать картинку, ту картинку, которая ассоциируется с изображением, что вы только что увидели. Только выбирайте быстро и накрывайте лист ладонью. Максим Евгеньевич, поможете?» Он указывает на стол, где лежат шесть бумажек. «Давайте!» Мы быстро ворошим бумагу, и на столе оказываются картинки медвежонка, малины, меда, балалайки, берлоги и удочки. Ладони Белозерова накрывают медвежонка и удочку. Андрей ухмыляется: «Что ж, очень, очень хорошо, а теперь объяснитесь, почему это вы выбрали сразу две картинки».
— Не смог определиться, наверное. Понимаете, медведю ведь нужно что-то есть. Рыбу, например. Тут и пригодится удочка. Еще у меня в деревне много медведей было, а в деревне я любил рыбачить. Как-то так. Подойдет?
— Замечательно! — восклицает Андрей, — но вас нужно спросить, помните ли вы о том, что произошло в вашей голове после операции?
— Да, конечно, помню. Мои два полушария теперь разъединены. Они напрямую не имеют связь друг с другом, и теперь они теперь, как близкие родственники, ваши слова, кажется.
— Чудесно! Максим Евгеньевич, объясните же человеку, почему он выбрал удочку.
— Не уверен, что я полностью осознаю произошедшее, — потрясен я, — но, кажется, вы на ходу сочинили причину вашего действия.
— Именно! Именно так! — смеется Андрей.
— Ну, конечно, выдумал, — мигая, отвечает Белозеров, — а как же еще вам объяснить. Мы всегда думаем, прежде чем сформулировать причину, разве нет?
— Да, верно, — я поджимаю губы, — но тут думали как бы даже не вы, а … ваше левое полушарие, которое видело медведя.
— Вы меня пугаете, Максим Евгеньевич, кажется, я думаю мозгом. И вот мой мозг подобрал ассоциации. Все, как вы просили.
— Но дело в том, — не выдерживает Андрей, — что ваше правое полушарие видело совсем не медведя. А речку! Эта информация не дошла до вашего доброго родственника из-за дефекта после операции. Потому на команду «выбрать подходящее» два полушария среагировали совершенно по-разному. Левая рука потянулась к медвежонку, а правая — к удочке. Для каждого полушария было своё подходящее. Вы могли бы ответить, что понятия не имеете, что с вами произошло и на кой черт тут нужна удочка. Но нет, ваше левое полушарие сочинило связь, которой на самом деле и нет. Это самое интересное! Правое полушарие не участвовало в ваших словах и вашем размышлении, потому картинка речки даже не всплыла в вашем воображение, но левое все равно додумало причину. Словно эта причина действительно была логичной и легко объяснимой для него!
Белозеров в недоумении смотрит то на меня, то на Андрея.
— Да… — говорю я, — это действительно интересно… но вряд ли вы столкнетесь с такой проблемой в ином месте, вне беседы с сумасшедшими хирургами.
— Ну слава богу… Надеюсь, вам это пригодится.
— Еще как, — улыбается Андрей, собирая бумаги в портфель, — рискну предположить, что это сделает нас знаменитыми. Только позвольте задержать вас еще ненадолго. Не могли бы вы рассказать историю о том, как случился ваш первый припадок. Я бы хотел напомнить Максиму Евгеньевичу, как он помогает людям, а то, признаться вам, в последнее время он чувствует себя не очень хорошо.
— Это непростая история, мне бы не хотелось вспоминать.
— Отчасти поэтому я вас и прошу рассказать ее. Нам важно убедиться, что теперь стресс не вызовет у вас припадка, — отвечает Андрей.
Он встает, хватает меня за плечо и меняется со мной местами.
— Во время войны нас отправили на разведку в тыл, — равнодушно начинает Белозеров, но постепенно его лицо мрачнеет, — тогда, в июле, в горах было невыносимо жарко. Пот лился с гор. Мы пробирались по ущелью, сдавливаемые камнями и жаром солнца. В тот день мы вышли на высоту и увидели чужой лагерь, стащили оттуда несколько винтовок, записали данные и вернулись обратно. Не буду углубляться, но, поверьте, по виду лагеря было ясно, что приехало подкрепление и они готовят вылазку на наши позиции. Не помню, чья это была идея — стащить оружие, наверное, его, он всегда отличался безрассудством. Паша… Но я поддержал… Потому что… Потому что у нас не хватало оружия. Это нас и сгубило.
Белозеров вдруг широко улыбается. Я вопросительно гляжу на него.
— Почему вы улыбаетесь? — озвучивает мой вопрос Андрей.
— Я не чувствую симптомов, спасибо, доктор.
— Пожалуйста, продолжайте, — строго чеканит Андрей.
Белозеров несколько секунд молчит, качает головой и продолжает.
— Они заметили пропажу и выслали за нами отряд. У них были свои маршруты. Недалеко от наших мы попали в засаду. Сверху сыплется град пуль. Мы бросаемся в рассыпную, пытаемся укрыться за камнями. Свист не прекращается. Палит солнце. Нас окружают и придавливают к земле… ниже и ниже… Начинаются крики. Песок на зубах… Параллельный земле дождь не прекращается. Мы решаемся на прорыв. Он первый вскакивает и с криком бросается вперед, я сразу за ним, беспорядочно палю куда-то… Слышу их уродскую брань. Двоих я навсегда оставил в песке в тот вечер. Мы мчимся вниз, и ветер подхватывает наши ноги и уносит пули в ущелье. Там, впереди, спасительный поворот, еще десяток метров… Он падает, как подкошенный, и хрипит, и стонет, какой-то крик… Наверное, «Беги!», но я ничего не слышу, пока проношусь мимо него. Господи, надеюсь ты прикончил его… Я не останавливаюсь, потому что он обречен, потому что я себя обреку и обреку весь взвод… потому что некому будет предупредить наших… Или… Или я просто боюсь. Я обещал его матери. Паша… Паша… Господи, скажи, что ты прикончил его… Я слышу, как пули царапают мою холодную спину… Перед поворотом гляжу назад, и там, там он еще живой. Я вижу руки, простертые ко мне… Я плачу и бегу… Слезы вырываются из-под захлопнутых век. Камни сыплются в ущелье. Я бегу, не могу остановиться. Наконец лагерь. Я кричу, что нужно уходить. Из нашего отряда, только я один здесь… После крика меня хватает удар, самый страшный удар, который потом будет повторяться вновь и вновь. Я падают в песок и бьюсь в припадке. Но я помню, точно помню, что я чувствовал тогда твои руки, Паша … Его пытали, это точно, за убитых мной, может, топили, вырывали ногти, жгли спину или что-там у них, может… Господи, скажи….
Белозеров вдруг вскакивает. Я пустыми глазами, смотрю на него. «Душно… Нужно открыть окно… Хотя знаете, наверное, мне пора… Припадка нет… Удачи вам», — Белозеров жмет нам руки и спешно покидает кафе.
Андрей хлопает меня по плечу и убирает в портфель два листа с большими надписями «УЛЫБНИСЬ!!!» и «ВСТАНЬ!!!»
Мы выбираемся из кафе. На улице стемнело. Дождь закончился. Свежий воздух пропитал город. Фонари смешиваются друг с другом и несуразными огнями освещают путь домой. Дороги почти не видно, мимо нас проносятся машины, люди, деревья, дома. Вода продолжает стекать по краям дороги. На небе появляются звезды. Мы идем в тишине с пустыми лицами.
— Ну, мне налево, — говорит Андрей, — еще увидимся, вижу, ты потрясен, я рад. Да, непростая у него история.
Я киваю.
— Почему вы улыбаетесь, Максим Евгеньевич? — вдруг спрашивает Андрей.
Мое глупое лицо в недоумении смотрит на него.
— Рад, что ты наконец-то отцепишься.
Он улыбается, хлопает меня по плечу, сворачивает на другую улицу и уходит в засвеченную пустоту, размахивая своим ярко-рыжим портфелем.
