Фильм на фарфоре. Памяти Дмитрия Бавильского
Редактор публикации — Борис Кутенков
17 февраля 2026 нас оставил Дмитрий Бавильский — прозаик, литературный критик, один из крупнейших публичных интеллектуалов нашего времени, Читатель с большой буквы.
Мы задали коллегам вопросы:
1. Что значит лично для Вас критик и прозаик Дмитрий Бавильский? Что он изменил в Вашем восприятии литературы и мира, что помог понять?
2. Когда Вы впервые прочитали тексты Бавильского — что это было, как Вы это восприняли?
3. Можете ли Вы сказать, что критика / проза / эссеистика Бавильского повлияла на Вашу собственную работу в литературе?
4. В какой ряд (в какие ряды) Вы ставите его литературную работу, с кем и с чем Вы его связываете?
5. Видится ли кто-нибудь Вам его продолжателем из пишущих сегодня по-русски в критике и прозе?
На вопросы отвечают Александр Чанцев, Кирилл Ямщиков, Ольга Балла, Александр Марков, Татьяна Набатникова
Александр Чанцев, прозаик, литературовед, литературный критик:
Требовательное наследство
Говорить о роли Бавильского я, видимо, сейчас не буду. Это, слава Богу, действительно ясно и очевидно. В ленте той же было даже не как когда умирает известный и со всеми знакомый человек, а — как когда Боуи или Летов умер, действительно, такого масштаба. Смертей в последнее время очень много, сравнить можно, увы.
Или очень тезисно скажу. Дима был в литературе, в музыковедении (от его прорывной книги интервью с современными композиторами до эссе обо всех симфониях Шостаковича, постах о концертах), в современном искусстве (его последних годов посты про походы на выставки). Это был просто всплеск культуры, её притяжение, впитывание с последующим щедрым делением со всеми. Такой маленький ядерный реактор.
А его записи в «Живом журнале» о погоде вокруг его дома, мыслях в это время, подневные эти записи — проект сродни «Пассажам» Беньямина, который кто ещё когда издаст и осмыслит.
По сути, Дима был таким автономным отделом культуры. Как он вёл одно время соответствующий отдел в «Частном корреспонденте», во «Взгляде» и, частично, в The Art Newspaper Russia, так он вёл его в блогах, в автономном уже режиме. Всегда можно было зайти, проверить температуру ноосферы, получить её золотую вытяжку.
Его рецензии, критические статьи были, да, тем, на что я равнялся. Ольга Балла и он. Интервью Димы с композиторами в «Часкоре» и рецензии, «Книжные полки» в «Новом мире» — читал обязательно. Тот случай, когда рецензент — а эта скромная роль тут очень правильна и хороша — знает больше об авторе, книге и вокруг, чем сам автор и его книга. Когда он влюблён безумно в книгу — или же, наоборот, другие чувства имеет, ссорится с ней. И имел такие же глубоко личные отношения ещё с сотней книг, из которых данная конкретная могла вырасти. Такое невозможно сымитировать и повторить. Это пример даже не стиля, метода (он у всех свой, в конце концов), а уровня и планки. Ведь где-то же должна быть идеальная планка и золотой стандарт, он может быть недостижим, неповторим, практически эфемерным даже, то есть любым он может быть, но без него всё остальное начнет сбоить и полетит к чертям.
И мы уже писали о Диме, к его 50-летию. И да, повторю, его роль очевидна всё же многим. То есть — всё же не зря. Хотя и какой ценой.
Я скажу о личном. С одной стороны, это худший жанр некролога, «я и великие». С другой, те биографические крохи, из которых, кто знает, может быть, будущий биограф или просто (не просто) читатель что-то подхватит, образ соткать.
Лицетом сейчас подсказал, что мы в друзьях с 2013 года. Это там, а в ЖЖ, откуда туда все перебрались, ещё раньше, конечно.
Это, кстати, одно из того, что общего у нас было. Дима любил ЖЖ, вёл его до последних дней (и очень расстроился, когда на исходе 2025 года ЖЖ перевели в режим за деньги, регистрацию, просто так не написать. Это, думаю, тоже как-то сказалось. Он решил уйти из всех блогов. А даже в родительском доме в Челябинске-Чердачинске, какое общение у него было? В родном городе минимальное, кажется. И это тоже сказалось, кроме медицины-физики). Ещё Чоран, общая любовь, он, кстати, называл себя русским Чораном, этого и интервью касалось, которое я у него для «Независимой газеты» очень давно брал. И новая классика, та музыка, что ещё не забронзовела, не стала классикой обычной и живёт авангардно и привольно. Которую Дима перестал слушать, перейдя на галереи. Почему? Вопрос для личной беседы. Той, которую всё откладываешь, — навсегда, как оказывается. А так-то большинство бесед у нас были во время общих встреч. Нет, и тет-а-тет, когда, например, Лена Соловьёва вызвала нас в Екатеринбург, в Белинку, мы жили в одном отеле, до библиотеки ходили пешком и болтали, то есть, конечно, слушал больше я. В этих разговорах — можно, видимо, это сказать — было много об общих знакомых, именах на слуху, кто раздружился, отошёл с ссорой или нет. И это не о характерах отдельных или нравах общих, а о том, насколько он был глубоко и серьезно укоренён в делах литературных. А эта среда, что греха таить, шабаш пираний в кислоте. А он очень давно шёл по этой дороге из граблей без соломки.
А впервые увиделись в «Частном корреспонденте», куда позвал писать, редакция базировалась в квартире на «Новокузнецкой». Дима поразил тем, чем и в переписке до — совершенной демократией, быстро на «ты» перешёл с начинающим мной. Думаю, это был момент не наставничества, нет, не так громко, да и не нужно, а просто увидел что-то общее. Для него это было важно, кажется. «Вот, Саша, мы это видим (а они нет)», одна из его фраз. А еще сейчас смотрю на ответ на какое-то очень старое поздравление с днём его рождения: «Спасибо Вам и за поздравление, и за ощущение, что Вы все время рядом». То есть действительно важно было, чтобы где-то вокруг были люди, не только книги. И нет, конечно, никакого сейчас смысла говорить о том, что книг было больше, людей меньше, мы не ценили, воспринимали как должное и прочее.
Я, верующий, все время сейчас пытаюсь рассмотреть, в чём же смысл, что умирают праведники (касательно литературы, если не культуры в целом, ДБ точно) и просто хорошие, такие нужные здесь люди? Возможно — единственный тут ответ — чтобы выкристаллизовалась в одной точке личность и её достижения. А ещё на нас этот смысл переходит, в горе это осознающих, как невольное и требовательное наследство. Резкий взрыв зияния, разрыв ткани бытия, пустота там, где только что был и так много работал человек, — её ведь необходимо заполнить. А невозможность заполнения взывает как-то хотя бы объединиться — френдиться и общаться начинают же друзья друзей после. Читать, перечитывать и ценить начать, то, что раньше не? Возможно. И(ли) что-то ещё.
А ещё Дима успел, кажется, две книги сдать перед самым концом.
Кирилл Ямщиков, прозаик, литературный критик:
1. Если как-то суммировать, обобщать всё, что успел написать, выдумать и претворить в жизнь (а этого, конечно, очень много!) Дмитрий Бавильский, то, думается мне, первым и самым напрашивающимся словом здесь будет: глубина. Детализации, мысли, взгляда, привычки, то есть вполне рудиментарных качеств man of letters, наблюдающего, копающего впотьмах и вместе с тем, однако, далеко не всегда этого пути выдерживающего. То формальный гул прошумит, то автоматизм заменит собой осмысленность, то ещё что-нибудь (третье, четвёртое, пятое). Бавильский писал сразу и навсегда, уверенно и как бы взамен актуальных процессов культуры: он, если угодно, видел не облако, озеро или башню, а целиковый пейзаж, шёл дальше, чем многие вокруг. Работал скрупулёзно, разнообразно и в карусели этих предпочтений не изменял себе. Как, опять-таки, назвал один из последних своих фильмов Ким Ки Дук: Human, Space, Time and Human. Таков магистральный интерес Бавильского-натурфилософа, мифолога, и в нём Бавильский исключителен.
2. На первом курсе института, а было это почти десять лет назад, я прочёл «Скотомизацию. Диалоги с Олегом Куликом» (Ad Marginem, 2004), наслышанный о герое-авантюристе этой книги и не особо зная её автора, журналиста меткого, тихого, добродушного, задающего интересные вопросы. Им Дмитрий Бавильский и оказался. Понравилась широта обсуждений, ассоциаций, и позже, вдохновлённый, я стал почитывать Бавильского-критика. Увлекательные рецензии, в духе, например, «Улисса из Яминска» (Новый мир, №2, 1997) и «Алиби» (Знамя, №4, 2001), общие тексты-рассуждения. Потом уже открыл для себя прозу («Едоки картофеля», 2001, куда без них), а в 2020 году на прилавках увидел «Красную точку» с комплиментарным сорокинским блёрбом (дело нечастое). Роман оказался крутецкий, честный. Ценю такое.
3. Повлиял авторский образ самого Дмитрия Владимировича. Отшельник, эрудит, пустынник Серапион, чтец и теоретик. Благородный труд, помноженный на вот эту неутомимую тягу к знанию, идеалу, свету ума, нечто возрожденческое, давно забытое, мало кем у нас понятое и принятое. Гуманитарная забота в лучшем смысле этого слова. Хорошее, выдержанное, не требующее лоска письмо. Само по себе. Само для себя. И поэтому, естественно, для всех остальных.
4. В моём понимании Дмитрий Бавильский — перво-наперво эссеист, вольный мыслитель, и тут, что греха таить, традиция вырисовывается серьёзнейшая. Не беря в расчёт французскую и английскую манеру, упомяну Иннокентия Анненского («Книга отражений», 1906), Юлия Айхенвальда («Силуэты русских писателей», 1906-1913), Акима Волынского («Борьба за идеализм», 1900), Ивана Соллертинского. Перед нами гении разнообразия, их образы важны и приметны. Бескорыстие в служении Искусству — и, как демонстрирует моё нехитрое перечисление, Искусству самому разнообразному: музыке, архитектуре, поэзии, театру, прозе etc. Дмитрий Бавильский всё это впитал и передал в обновлённой, преодолевшей и модерн, и постмодерн форме живого сопереживания чуда, доделки его абриса.
5. Трудно говорить о продолжателях — времени слишком мало прошло — но близкую чувственность я наблюдаю в трудах Александра Чанцева, Ольги Балла (тут я Америки, увы, не открою, имена часто сопоставляемые), Сергея Белякова (в отношении скорее историко-литературоведческом, но, опять же, кто мешает видеть?), Вячеслава Курицына, Дмитрия Замятина, покойного Аркадия Ипполитова. Если говорить о прозе, то, пожалуй, назову Игоря Клеха, Марию Степанову, Виталия Амурского. Это близко, это рядом, но Бавильский всё-таки одинокая фигура на литературном поле. Единственная в своём роде и, вне сомнений, незаменимая.
Ольга Балла, литературный критик, редактор журнала «Знамя»:
1. Дима для меня был одним из важнейших внутренних собеседников (внешне мы говорили значительно меньше, но это и не требовалось, зачем привлекать внимание человека к себе, достаточно читать его тексты), одним из предметов постоянного внимания. Он не то чтобы вот прямо изменил моё восприятие литературы и мира, но, скорее, неведомым для самого себя образом вытащил в них наружу те тенденции, которые там уже были и только ждали своего подтверждения: сдвинул это восприятие в сторону процессов смыслообразования, к их досмысловым истокам — во всём, вплоть до повседневной жизни; в сторону внимания, наконец, к самой структуре восприятия. Увидев это в нём, я сразу же поняла, что это интересно. Вообще нет дня, чтобы я о нём не думала и не вспоминала его, — было радостно и жизнеукрепляюще знать, что у себя в Челябинске сидит Дима, свободный от всех наших социальных сует, и тихо и терпеливо делает свою ежедневную смысловую работу. Мне хотелось быть похожей на него, хотелось быть как он, хотелось быть им. Хочется и по сию минуту.
2. Это были записи в Живом Журнале в 2005 году, когда я только завела свой собственный. Мне страшно понравилось, как он пишет, думает и видит, — и я стала читать всё, что он писал, — всё с тех пор и читала, вплоть до интервью с современными композиторами о «поисковой» музыке (слово «поисковый», применительно, правда, к литературе, с его лёгкой руки прочно вошло в мой персональный лексикон).
3. Критика и эссеистика — безусловно. Он один из тех, у кого стоит учиться — если и не охвату образованности (этого мне не достичь, но, по крайней мере, стараться можно), то, во всяком случае, пристальности внимания, старательной его выстроенности. Постоянной работе мысли на любом материале.
И если уж говорить обо мне — и выйти за рамки работы в литературе в сторону общечеловеческого, — на меня очень повлияла его фотография, его практика фотографирования: он фотографировал свет, воздух и время, помогая и нам их видеть ещё прежде предметов. Благодаря ему я тоже стала это видеть — и фотографировать, чтобы улавливать неуловимое, неуловляемое. Среди многих цитат из него, живущих в моей голове, тут вспоминается, как он сказал, что его задача — «делать воздух видимым».
4. Я вижу его скорее вне рядов. Единственный, с кем он у меня связывается в некоторую общую (очень штучную) тенденцию, — это Андрей Левкин, мне кажется, в их типе смысловой работы было что-то очень родственное.
5. Пока не вижу. Честно сказать, его хотела бы продолжать я, но, как и было сказано, у меня нет его многоохватности, разносторонности. Единственное, что я точно могу продолжить, — это внимание к неочевидной, сложной, недозамеченной литературе. Ну и всматривание в повседневность, в её неистощимый смысловой потенциал.
Александр Марков, литературовед, доктор филологических наук, профессор РГГУ:
Отвечая на эти вопросы, я, пожалуй, начну не с хронологии, а с сути того сопротивления, которое оказывают мне тексты Дмитрия Бавильского. Это сопротивление — самого высокого порядка; оно не отталкивает, но заставляет мысль вращаться некоторое время вхолостую, чтобы потом она заработала с удвоенной энергией.
1. Для меня Дмитрий Бавильский — это, вне всякого сомнения, тревожная совесть русской прозы нулевых и десятых годов. Странная, иногда застенчивая, иногда вспыльчивая, но совесть. Человек с колокольчиком. Он говорил о том же, о чём весь постструктурализм: мир не дан нам непосредственно, он всегда уже опосредован медиа, впечатлениями, культурными кодами. Но он сделал ещё один ход. Задача художника — прежде чем работать с этой вторичностью, радоваться ей, как ребенок радуется возможности построить свой мир из конструктора. Бавильский учил видеть в кажущейся искусственной современности подлинность новой сборки. Он был русским Бруно Латуром, хотя без лаборатории, в чём можно видеть эксцентричность, а можно — причастность судьбе критика в России, одной из самых, по Латуру, устойчивых сборок нашей культуры. Он легитимировал право интеллектуала на прямое, почти физиологическое переживание эстетического события — будь то концерт, книга или просто городской пейзаж.
2. Впервые я прочитал Бавильского, кажется, в сетевом журнале «Топос» в начале нулевых. Помню чувство когнитивного диссонанса, сменившегося восторгом. Текст был перенасыщен, как рокайльный интерьер, но в этом не было неуместного цитирования. Была какая-то барочная, почти южно-немецкая, плоть мысли. Я воспринял это как вторжение совсем иной оптики: человек смотрит на ту же реальность, что и я, но видит её как фильм, но не на пленке, а на фарфоре. Решительно и хрупко. Без этого фильма на фарфоре уже невозможна современная русская литература.
3. Безусловно, повлияла, и прежде всего — в области жанра. Читая Бавильского, понимаешь, что эссе может быть главной книгой, экзаменом до конца жизни. Его манера превращать рецензию в новеллу, а путевой дневник — в философский трактат, давала мне возможность прожить очередной авантюрный роман с реальностью.
4. Я ставлю Бавильского в сложный ряд. С одной стороны, это, конечно, классики метафизического реализма: Андрей Платонов (по интенсивности взгляда на вещь), отчасти Генри Миллер (по «био-графичности» текста, вписанности тела в культуру). С другой стороны, это мыслители-эссеисты вроде Вальтера Беньямина или Зигфрида Кракауэра — с их вниманием к поверхностным явлениям как к симптомам глубинных сдвигов бытия. Но есть и третья линия — его связь с «московским романтическим концептуализмом», с Приговым и Рубинштейном, но без их иронии, с заменой её на пафос искренности. Он как никто умеет работать с «большим временем» культуры, встраивая в него сиюминутное.
5. Говорить о прямых продолжателях в таком плотном, бавильском смысле — трудно. Его манера с первых слов узнаваема и слишком личностна. Но я вижу интенцию, им заданную, в некоторых опытах новой критики, которая пытается уйти от оценочности к иммерсивности, к погружению в текст как в среду обитания. Из прозаиков, пожалуй, отдалённое эхо его метода можно услышать у тех, кто работает с «медленным чтением» реальности, кто не боится быть подробным до занудства и лиричным до пафоса. Но повторюсь: Бавильский — это скорее уникальный поэтический жест в прозе, чем школа. Школа здесь невозможна, потому что она требует той же неспешной строгости к композиции при кажущейся барочной небрежности.
Татьяна Набатникова, писатель, переводчик:
Вчера умер Дмитрий Бавильский, писатель, Дима Бавильский, сын моих друзей. Когда я узнала, что умер он не в Москве, а в Челябинске, я даже немного успокоилась: значит, для его спасения было сделано всё возможное.
Потому что, не хочу никого обидеть, но сильнее Владимира Фавельевича, отца Димы, врача не бывает в природе. Когда он ещё студентом Челябинского мединститута женился на Нине (она была медсестрой), на свадьбе гуляла вся группа, только жених готовился к экзаменам. Про него ходили легенды: он мог войти в больничную палату — и с порога поставить диагноз по одному виду больного. Человек доброты и понимания бескрайнего.
Значит, такая судьба Диме выпала. Но он очень многое успел сделать в литературе — и как автор романов, и как литературный критик; как организатор литературного процесса и его бесстрашный исследователь («Скотомизация. Беседы с Олегом Куликом», «Личное дело Павла Рабина» и др.)
Книги он писал нестандартные, одни названия чего стоят: «Семейство паслёновых» (2000), после чего его ник в Живом Журнале был paslen, «Едоки картофеля» (2001), «Ангелы на первом месте» (2002), «Вавилонская шахта» (2009). Получал литературные премии. Сам во многом формировал литературный процесс. Был исследователем неизведанного, первооткрывателем новейшего, экспериментатором.
Жил на два города: в Москве и в Челябинске, который любовно называл в своих «постах» Чердачинском. Не мог без него обойтись. Работал завлитом Челябинского драмтеатра. И не мог оторваться от родителей, черпал энергию из их бездонной любви.
Мы по-настоящему понимаем, как много значил для нас человек, только когда теряем его. Это несправедливо, но по-другому не бывает.
Литература понесла большую потерю.
Моя дочь Аглая, хорошо знавшая Диму, злится, чтобы не заплакать: «Я уже в возрасте, когда приходится постоянно мотаться на панихиды и кладбища. Последнее время на поминках не получаю никакого удовольствия». В последней фразе она процитировала одного друга нашей семьи. На самом деле горько, очень горько терять людей.
