Человек из вымытого окна
Стенограмма вечера памяти Елены Жамбаловой
Редактор публикации — Борис Кутенков
23 января 2026 в рамках литературного клуба Николая Милешкина «Бегемот внутри» состоялся вечер памяти поэтессы Елены Жамбаловой (1986 — 2025). Вели мероприятие Борис Кутенков и Николай Милешкин. Textura представляет сокращённую стенограмму мероприятия.
В вечере участвовали:
Анна Аликевич — поэт, литературный критик, соредактор журнала Prosodia;
Ольга Балла — литературный критик, редактор журнала «Знамя»;
Вера Калмыкова — поэт, литературный критик;
Борис Кутенков — поэт, литературный критик, культуртрегер, соредактор журнала «Формаслов» и сайта «полутона»;
Яна-Мария Курмангалина — поэт, редактор отдела поэзии журнала «Формаслов»;
Марина Марьяшина — поэт, литературный критик;
Елена Севрюгина — поэт, литературный критик;
Дмитрий Терновой — поэт, музыкант;
Филипп Хаустов — поэт, литературный критик.
Видео мероприятия смотрите здесь.смотрите здесь.здесь.
Николай Милешкин: Мы начинаем вечер памяти поэтессы Елены Жамбаловой из цикла «Уйти. Остаться. Жить», посвящённого рано ушедшим из жизни поэтам. Прежде чем я передам слово Борису Кутенкову, который является инициатором этого вечера и который, я надеюсь, будет объявлять авторов, я хочу предложить чередовать слова и воспоминания о Елене Жамбаловой с видео её выступлений. Слава богу, что сохранились записи.
И начнём мы со стихотворения Елены Жамбаловой.
Видеозапись стихотворения «О, чадо моё. О, маленький рыжий бурят…»
Борис Кутенков: Здравствуйте, дорогие друзья. На вечере Лены Жамбаловой народу могло быть и побольше. Это укоризна не в ваш адрес — просто я думал, что память о Лене придут почтить многие. И поэтому особенная благодарность всем вам, кто поддержал этот вечер, кто сегодня скажет о Лене. Лена была очень непосредственным человеком, как мы все знаем, и очень искренним. Поэтому я думаю, что сегодняшний вечер пройдёт тоже в очень непосредственной атмосфере. Я не представляю, чтобы Лену кто-то не любил, испытывал по отношению к ней какие-то злые эмоции. И она действительно относилась ко всем сердечно.
Я счастлив, что мне довелось знать этого удивительного человека, довелось дружить — даже, можно сказать, очень близко, — и принимать участие в трёх её публикациях. Две подборки мы делали с ней на портале «Прочтение». И, кстати, они называются очень характерно — по метафорам из её стихов. Одна называется «Человеком из вымытого окна». Мне кажется, это словосочетание очень подходит к Лене Жамбаловой, к её непосредственности и искренности. Действительно, она такой человек из вымытого окна — который в то же время стоит на краю пропасти и готов соскользнуть, что в итоге и произошло. И вторая подборка называлась «Бурятской чебурашкою». Я помню, мы с ней смеялись над этим названием, но оно нам показалось подходящим.
И был «Полёт разборов» в 2020 году, на котором Лена очень постеснялась читать свои стихи. Это был зумный «Полёт», там было 70 человек. Там выступали Лена, Стефания Данилова и Александр Хан. Большинство, конечно, пришли из-за того, что это был первый зумный «Полёт» после коронавирусного перерыва. И в какой-то момент у нас отрубился зум, потому что система не выдержала такого количества человек. Лена тогда обсуждалась первой, в интернете есть видео. Её накрыл этот ужасный мандраж, и мне пришлось побыть голосом Елены Жамбаловой.
Впервые я увидел её, когда мы ещё не были знакомы. Это было осенью 2016 года на Форуме молодых писателей в Липках. Я был там в особом состоянии, и в какой-то момент увидел на себе глаза-бусинки — такие детские, любопытствующие. И я вижу в этих глазах остроту внимания, любопытство. И понимаю, что это Лена Жамбалова (хотя тогда не знал её лично), и читаю по её глазам: «Это Кутенков, я его в таком состоянии не ожидала увидеть». Что-то детское, доброе и любопытствующее было в этих глазах. Хотя мы тогда не познакомились, а познакомились позже, в переписке. У нас были взаимные посвящения друг другу.
А лицом к лицу, не из-за угла, мы увидели друг друга осенью 2018 года. Я помню, как в какой-то момент она заговорила о моих стихах, это было для меня неожиданно. Мы не касались их до этого, если мне не изменяет память. Она обратила на меня эти глаза-бусинки, добрые, сияющие, и заговорила о том, чем ей стихи нравятся. Этот момент я очень хорошо помню.
И третий раз — встреча, которая переломила наше общение. Мне до сих пор горько об этом вспоминать. Это была совместная презентация моей книги «память so true» по зуму, совместная с поэтессой Александрой Герасимовой. Я пригласил тогда Лену Жамбалову, и она пришла в том состоянии, в котором, наверное, не очень стоит приходить, и стала писать в чате конференции и говорить то, что не очень стоит писать и говорить. Присутствующая здесь Елена Севрюгина помнит этот случай. Мы ей делали замечания бесконечно, но в какой-то момент я вынужден был отключить микрофон. Она очень эмоционально отреагировала на этот случай, и после её поста в соцсети мы перестали общаться. И только летом 2024 года, во время нашего уже тёплого общения, я узнал, что ей стыдно было за эту историю. Она переживала, она боялась мне писать, для неё это было очень сильное переживание. Лена, если ты нас всех нас слышишь, прости за тот случай. Я думаю, что это дополнительно говорит о её совестливости — и о ранимости «человека из вымытого окна».
В той последней переписке я предлагал ей и публикацию, и новый «Полёт». Но она, мне кажется, испытывала фрустрацию по поводу своих стихов последние год-два своей жизни. Она стеснялась их публиковать, удаляла свои паблики, и не удавалось её вывести в полной мере в публичное пространство.
Сейчас логично, потому что мы вспомнили Елену Севрюгину, предоставить ей слово. Попросить рассказать о своей тёзке.
Елена Севрюгина: С Леной Жамбаловой я не была лично знакома — как-то не случилось. И очень об этом сожалею. Возвращаясь к теме презентации в зуме, хочу сказать, что сложившуюся ситуацию можно интерпретировать по-разному, но одно могу сказать точно. Несмотря на то, что на этой встрече мы с Леной даже повздорили, я всё равно благодарна судьбе хотя бы за неё.
Она сказала мне что-то грубое по поводу моего выступления, но я на неё совершенно не обиделась, поскольку талант неподсуден. А Лена была талантлива невероятно — вплоть до гениальности.
Знаете, в последнее время я все чаще думаю об удивительной жизненной несправедливости: почему для того, чтобы тебя все стали уважать и ценить, чтобы о тебе все стали говорить, необходимо умереть?
Как будто смерть (хотя, вероятно, так оно и есть) всё стирает, оставляя, к счастью, преимущественно хорошее.
Но хотелось бы, чтобы о людях и при жизни почаще хорошо говорили.
Скажу честно — известие о смерти Лены стало для меня шоком. Утро началось с этой ужасной новости, о которой я узнала со странички Сары Зельцер. Я сначала подумала, что это какой-то розыгрыш. В голове не укладывалось, как такое могло случиться. Почему молодая, талантливая 38-летняя женщина ушла из жизни?
Такого не должно было случиться. В тот момент я более всего жалела о том, что мы с Леной лично не знакомы. Но я рада хотя бы тому, что мы немного общались с ней в соцсетях и что я приняла посильное участие в её литературной судьбе и смогла опубликовать несколько её поэтических подборок — в частности, в журнале «Гостиная» и в альманахе «45-я параллель», куда она, к слову сказать, давно должна была отдать свою подборку, но руки всё как-то не доходили. Она вообще жаловалась мне на то, что совершенно не умеет составлять свои подборки и надеется, что хоть кто-то ей в этом поможет.
Хочу немного поделиться своим восприятием Лены. Думаю, многие со мной согласятся, что внешне она была очень похожа на Цветаеву. По крайней мере, для меня это сходство ярко выражено. Теперь я думаю, что и судьба её сложилась по-цветаевски. Многомерная, стихийная, необузданная натура. Безусловно, в тех земных реалиях, в которых она жила, ей было некомфортно, тяжело. Быт и семейная жизнь её угнетали, хотя знаю, что брак этот был по любви. Иначе бы Лена не уехала вслед за мужем в Бурятию и не было бы столько детей от этого брака.
Но понятно, что для человека масштаба Лены подобная ситуация была в какой-то мере неприемлема — поэтому она балансировала на краю пропасти, об этом уже говорил Боря Кутенков.
Она жила как ходила голыми ступнями по раскалённым углям или по гвоздям, желая вырваться из тенёт повседневных буден. Вспоминаю слова той же Цветаевой: «Мне всегда, даже в самом просторном храме, было тесно». Вот и Лена испытывала нечто подобное.
Ощущение боли и надлома всегда присутствовало в её стихах. Трудно это чувство передать, но ещё труднее представить, как с этим жить. Все мы, люди творческие, далеко не всегда ощущаем себя счастливыми, и вот человек глубоко внутри себя переживал эту ситуацию. Тяжело было Лене, конечно, — возможно, сейчас стало легче.
Я хочу рассказать одну историю, предваряя чтение стихов Лены. Буквально 1,5 месяца спустя после смерти Лены мне в личку написала её мама, Ольга Титова. Она меня очень благодарила за слова о Лене, сказала, что ей очень понравилось моё стихотворение-посвящение, написанное на её смерть. Чуть позже я его прочитаю.
Теперь Ольга говорит, что я для неё стала чуть ли не самым близким человеком после смерти Лены, — мы периодически общаемся в личке. И недавно я получила от Ольги уникальные материалы — школьные и университетские стихи Лены.
Это была, конечно, совсем другая поэзия и другая поэтика. Её мама мне жаловалась и говорила: «Ну как так — так хорошо и понятно писала. А потом стала что-то совсем непонятное писать!».
Я отвечаю: «Что поделать? Человек растёт. У него меняется мировоззрение». И всё же я сейчас прочитаю несколько ранних стихов Лены. Да, поэтика другая, но уже и в ней ощущается то самое настроение, которое очень многое объясняет в характере и поступках Лены.
Вот, например, этот текст был опубликован в университетской газете. Этот текст может показаться слишком простым по сравнению с теми текстами, которые Лена создавала позднее. Но в нём как раз уже присутствует особое настроение — ощущение себя в рамках, которые сдерживают и мешают свободно дышать.
Я живу чрез дорогу от старого парка
И поэтому солнце ко мне попозже.
А ночами дома ужасно жарко
И окно открытое не поможет.
Иногда я думаю — мне бы в Лондон,
Иногда я думаю — на Аляску,
И в бреду моём предрассветном, сонном
Я сама себе сочиняю сказку.
У меня есть много любимых песен
И одну я часто пою в печали.
Мир и вправду стал до удушья тесен
Оттого, что мы вдруг большими стали.
Хорошо смывать штукатурку с кожи,
Хорошо стоять под дождем холодным,
Ощущать себя до счастливой дрожи
Человеком мыслящим и свободным.
Вот это Лена Жамбалова, раннего периода творчества. И еще одно стихотворение прочитаю — совсем маленькое:
Есть какой-то божественный смысл
В том, что мы рождены на земле.
Есть волшебная магия чисел,
Есть рука, что лежит на руле.
Есть мелодия, голос и чувство,
Есть великое таинство слов.
Это я называю — искусство.
Это я называю — любовь.
В глубине этих строк, таких простых и непосредственных, всё равно ощущается Лена. Её настроение, её мировосприятие, её понимание жизни. И это ценно. Стихи школьного периода я, наверное, зачитывать не буду, потому что сама Лена этого бы не хотела.
Её мама прислала мне маленький сборничек ранних стихов Лены. Кому интересно — я могу поделиться им, прислать в личку. «Приглашаю тебя навсегда» — так называется эта книжечка. Её мама Лены сама с любовью собирала. Да, это школьные стихи, но, возможно, их стоит потом где-то обнародовать — в память о Лене. Ведь эти ученические стихи сейчас воспринимаются уже совсем по-другому — сквозь призму того пути, который человек уже прошёл, и благодаря этим стихам он воспринимается уже по-новому. Даже глубже воспринимается.
Хочу ещё прочитать стихотворение, с которого, собственно, началось наше знакомство с мамой Лены, Ольгой Титовой. Она скопировала себе на страничку текст, который я написала сразу же — в день смерти Лены. Просто необходимо было как-то выплеснуть, вылить те чувства, которые сильно угнетали. Маленький текст, но мне кажется, он действительно о Лене:
уходят лучшие на убыль —
и новый день ложится пылью
на обескровленные губы,
на время, пахнущее гнилью…
и непонятно, и понятно,
зачем поэт так страшно хрупок,
но он уйдёт — сотрутся пятна
с его прижизненных зарубок
грехи, большие и не очень,
пороки, выходки, скандалы —
все это будет между прочим,
почти пустым, ничтожно малым…
простить поэта станет просто —
слова из сердца вынимая,
он улетит к далеким звёздам,
оставив только свет, и воздух,
и то, что выше пониманья…
Хочу закончить свою речь такими размышлениями. В уже зрелой поэзии Лены мне очень нравилось (хотя Боря Кутенков и не любит эту фразу) эфирное вещество поэзии. Наличие того, что едва уловимо, но что сразу выдаёт настоящего поэта. Это действительно то, что выше пониманья.
Лену я считаю одним из лучших поэтов в современной литературе. Жалко лишь одного: что она могла бы создать ещё очень много прекрасных произведений. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.
Ну вот, вышло так… А мы, я думаю, будем помнить Лену всегда, и только добрым словом.
Николай Милешкин: Предлагаю посмотреть видео.
Борис Кутенков: Хотелось бы, не в качестве спора с Леной Севрюгиной, а просто в качестве дополнения, сказать, что Жамбалова успела сложиться как поэт. Её стихи не оставляют ощущения «предранних». У меня довольно свежее впечатление от её стихов, потому что совсем недавно я составил её книгу, она выйдет ближе к лету в книжной серии журнала «Пироскаф». Я прочитал все публикации, которые были в Сети в открытом доступе, и, конечно, пережил очень сильное впечатление. Мне хочется сказать словами Владимира Козлова, который как-то очень хорошо выразился об Артёме Василевском, что «Такая поэзия производит впечатление свежестью нелитературной энергии, врывающейся в слишком одомашненный поэтический мир». У Лены есть этот выхлоп, естественность интонации. Это случай, когда стихи выглядят простодушно, но они действительно сложные и интересные. Тут мне хочется вспомнить слова Евгения Никитина о Лене Жамбаловой из предисловия к её подборке в журнале «Лиterraтура» о том, что она перешла к сбрасыванию культурных доспехов. Но на мой взгляд, у неё никаких доспехов не было, она сразу писала эмоциональными вспышками, антиномиями, при этом писала как жила и как дышала, перефразируя Батюшкова. Конечно, она могла сделать больше, но этот корпус текстов не вызывает ощущения аванса, что всё оборвалось на каком-то взлёте. Это сложившийся поэт и сложившийся корпус текстов.
А сейчас хотелось бы послушать Марину Марьяшину.
Марина Марьяшина: С Леной Жамбаловой мы были знакомы совсем шапочно. В 2022 году я составила её подборку для журнала «Альдебаран». Но это были тексты, уже существовавшие в Сети. Она тогда сказала, что ничего нового у неё нет, и мы составили из того, что было.
Я читала её в Сети и заражалась, после этого хотелось самой писать больше, но я до конца не понимала, в чём её прелесть.
О стихах Елены Жамбаловой хочется сказать нечто отличающееся от всего хора мыслей, уже не раз проговорённых критиками. Что в её стихах есть «свежесть», как сказал Евгений Никитин, которая возникает тогда, когда автор отпускает собственную речь, опускает все условности, «перестаёт “знать, как надо писать” и вступает на территорию, где ему приходится как бы заново учиться говорить, подбирать слова ценой проб и ошибок».
Борис Кутенков в предисловии к её посмертной подборке замечает, кажется, очень важный мотив: двойничество, раздвоенность. Вера Калмыкова тоже будто нащупывает эту дуальность в поэтике Жамбаловой, говоря о том, что её стихи «никак не обусловлены и не ограничены гендером, ни его проблематикой, ни даже мировидением. Они ни в коем случае не бесполы; но к полу они не привязаны и уж, конечно, не исчерпываются им».
Все эти утверждения кажутся мне частью какой-то большой тайны-истины о самой Лене, которая, в общем-то, сделала свои стихи чем-то, на мой взгляд, вроде психотерапии наоборот.
В своём интервью для филиала «Московского комсомольца» в Улан-Удэ в 2017 году сама Елена сказала, что стихи рождаются из противоречия. По сути, вот именно эта противоречивая раздвоенность: на то, как жить надо, по уму, на постоянное заклинание в стихах (адресованное себе же) и ту часть Я, которая не может «как все», и от этого очень страдает: «Веселей живи, веселей» или «Есть в тебе стержень, мать, хватит, хватит. / Что ты растерянная стоишь тут в своём халате». Мотив непокорности прочно завязан на детстве (взрослые = смиренные, замужние, детные):
И детскую припухлость, и приду́рость
Изжить в себе, стать честно-крючковатой
Носатой и худой неумной бабой
И эту буйную голову не поймут «плотские»:
А другой человек,
весь из глаз,
весь из рук и огня,
никогда не поймёт,
никогда не услышит меня.
Отсюда формула: вся тонкость, по Лене, должна была остаться в юности. На нормальных взрослых она смотрит как такая же вроде женщина-мать четверых детей, тоже, по сути, сделанная из плоти и крови, но в то же время не способная выдерживать это плотское (отсюда, может быть, и тяга к саморазрушению, к алкоголю, выпускающему хоть ненадолго душу на волю):
Клянись на Фрейде, на Мичурине, не знаю…
Что ты кусок с инстинктами куска.
<…>
Что ты не дух, а только плоть и плот
Смотри, смотри, руками трогай, вот,
Пружинит, бьётся гадкая природа…
Инфантильность ли это? И да, и нет. Скорее, общепоэтическая особенность, справиться с которой не смогли многие.
То есть мотивация этих стихов — не унять в себе «лес» (который, кстати, почти во всех традициях символ неупорядоченности и в фольклористике относится к женскому началу), не заговорить боль или объяснить её, но постараться втиснуться в нормальную человеческую жизнь, доказать всем и самой себе:
Я умею пельмени и борщ,
И троих детей.
И особенно там, где речь состоит почти целиком из бытовых деталей или подробностей плотских взаимоотношений, всё равно вырывается нечто парадоксально «неплотское», ощущающееся как дух, часто именно на звуковом уровне, как здесь:
Мужик пинал велосипед
на станции в Перми.
Да, он был пьян и не в себе.
И женщины с детьми
шептались: «Вот управы нет,
забрали бы в отдел».
Мужик пинал велосипед,
А он во мне звенел.
Или вот как здесь:
я тебя не заревную
и не стану пить.
стану воду ледяную
на затылок лить.
да остатками сенное
стёклышко тереть.
да печальное земное
беспечально зреть.
Ледяная водка на голову, звенящий велосипед. Все эти детали ударяют по реальности, вышвыривают из неё, действуют отрезвляюще, будто бы вся реальность и есть пьяная бессмысленная и беспощадная иллюзия.
Оба эти начала, плоть и материя, находятся в поэтике Елены Жамбаловой в болезненном родстве, то в отталкивании, то в специальном притягивании, и работают как приём. Удивительно, что в страшном стихотворении про двойника, которое оканчивается словами:
Что ты растерянная стоишь тут в своём халате.
Мрачная, черноглазая у двери.
Лена моя, Господи, в зеркало посмотри.
Та часть, что старалась жить по уму, по-человечески, относится к взбалмошной «дурёхе» из стихотворения «алое на небесном…» почти с материнским принятием.
Пожалуй, все стихи Лены работают на вот этих двух началах, потому и свободная речь, в которую вплетается зачастую будто вообще всё, что окружало её в обыкновенной жизни, воспринимается совершенно естественно: будто она не пишет стихи, а просто так рассказывает нам о своей горькой жизни, сидя на кухне в бурятском селе. И сама жизнь, и сама смерть становятся так же естественно стихами. От этого и страшно, от этого и вся поэтическая реальность с бурятскими мужиками, бабами, детьми, борщами, поездами и неизбывной тоской воспринимается не иначе как поэтическая. А ведь в этом человек жил, это чувствовал и это не выдержал. А мы будем говорить, что Елена Жамбалова создала свой миф и прочее.
Страшно то, что вообще, пожалуй, ни в одном из поздних, по крайней мере, стихотворений она не встала в поэтическую позу (только проговаривала, что, мол, сильная и всё выдержит ради детей). Может быть, мифологизация жизни дала бы ей передышку. Но этот маховик работал не переставая и остался непокорным этому миру в каждом слове, хоть и любил его, жалел и плакал над ним и над собой, как над маленьким насекомым, попавшим в стакан.
Ещё некоторые соображения вне заметки:
Вот здесь отстранение от себя как от поэтической сущности. От лирического героя. Как будто душит родовая программа, путь, где нужно жить как все, а она не может, не живётся ей, не смиряется:
Никому не открывать эти чёртовы двери.
Лена, ты больше никому не веришь.
Разведёнка думает, опа-опа.
Глазками пучеглазыми переставай хлопать.
Есть в тебе стержень, мать, хватит, хватит.
Что ты растерянная стоишь тут в своём халате.
Мрачная, черноглазая у двери.
Лена моя, Господи, в зеркало посмотри.
Плотское осмысливается как чуждое, то, что никогда не поймёт:
А другой человек,
весь из глаз,
весь из рук и огня,
никогда не поймёт,
никогда не услышит меня.
Она смотрит на собственную жизнь как исследователь:
И вещество становится другим, но веществом,
И пальцы ищут острое, мне хочется пораниться,
Чтобы узнать заранее,
Как умирать потом.
И пыталась усмирить себя через стихи. Говорила в них, как надо жить, проговаривала простые истины, успокаивая этим свою шебутную душу:
И детскую припухлость, и приду́рость
Изжить в себе, стать честно-крючковатой
Носатой и худой неумной бабой —
Неумной же не значит дурой быть.
Не плакать, если люди не прощают.
Не лезть с любовью, с ненавистью тоже.
Писать стихи, не длинные, не в рифму.
Придёт конец — спокойно ровно лечь.
* * *
Стоишь под открытым небом, и небо тебя целует,
И небо тебя прощает, и Слово кладёт в уста.
Пусть счастьем и наказаньем тебе это в жизни будет.
А ты, чтоб не чуять боли, молись и считай до ста.
Страшное:
* * *
Запрягу лошадей и уеду, ох мама, в столицу.
Будет чёрная медь надо мною звенеть и звенеть.
Я увижу друзей, я увижу знакомые лица.
И Россия гореть будет в сердце, гореть и гореть.
Никого не предам, никого не убью, не разрушу.
Сердце праведно, Боже, спаси, я вернулась, сестра.
Вот и все. Я кладу свою чёрную душу.
Умира. Умира, умира. Умерла. Умерла.
* * *
Клянись на Фрейде, на Мичурине, не знаю…
Что ты кусок с инстинктами куска.
Что ты доска.
Херакс — и полдоски.
И щепки, и полоски пыли длинной.
Клянись своей зарытой пуповиной,
Что ты не дух, а только плоть и плот
Смотри, смотри, руками трогай, вот,
Пружинит, бьётся гадкая природа…
Живёт
И, может быть, ты перестанешь петь,
когда никто не слышит и не платит,
когда тебе достаточно кровати
и сам ты кров
и мать себе,
и сын,
и вроде как единожды живём.
бери-беги, не верь, не плачь, не бойся.
Но что ты маешься тогда Дедалом Джойса,
изгнанник самого себя во всём?
Ползёт к тебе рука из-под двери,
И лопается лампочка внутри.
* * *
не скачаешь мандельштама,
трафик мегафона сдох.
как из танка, как из штаба
пялюсь в окна на коров.
изучаю черепицу, у кого какой настил.
на огне шулэн томится —
суп на мозговой кости.
тают горы, льют какао,
рассыпается эклер.
в небе красота такая —
там рисует на стекле
свёкор молодой, а рядом
юрты, кони, степь, река.
и весёлые буряты
обнимают облака.
* * *
Верен свет, что из окна.
И строка моя верна.
Как калёное железо —
всех других прочней она.
Бьётся море под бинтом,
тонок греческий хитон.
я не знаю, что со мною
будет завтра и потом.
Но пока сегодня здесь
мир во мне какой-то есть
и сквозь стёклышко конфеты
ярок и клубничен весь.
А тебе — всех высших благ.
Барабан и в руки флаг.
Я сильнее всех на свете.
Кто не верит, тот дурак.
* * *
чтоб не ругались мама с папой
я в бога начала молиться
и если батя трезвый добрый
спасибо господи тебе
а если батя злой и пьяный
прости я снова согрешила
и снова плачу на заборе
прости прости меня прости
когда деревья были выше
мне все хотелось дотянуться
но нифига не дотянулась
и до сих пор ещё тянусь
не лазь сыночек по заборам
не повторяй моих ошибок
кто накосячил, тот и лезет
иди-ка лучше поиграй
* * *
За предчувствием человека
Бормотание и морока.
Не смотри на меня, калеку,
зазеркальное многооко.
Потому я кричу без звука,
Потому как ковыль, качаюсь
Потому что я здесь без друга
Кончаюсь.
* * *
лучше б ты там осталась,
в тёплом барачном детстве.
суп из пакета, гречка,
выданная собесом.
помнится, вышивала,
было красиво, честно —
алое на небесном,
алое на небесном.
верно, что света много.
вот и пока ты плачешь
сын твой мизинцем трогает
маленький одуванчик.
разве ты их не любишь?
разве тебе здесь плохо?
алое на небесном
сердце твоё, дурёха.
Борис Кутенков: Спасибо, Марина, за очень проникновенный отзыв.
Я хочу прочитать то, что нам прислала Яна-Мария Курмангалина, редактор отдела поэзии журнала «Формаслов». Она не смогла сегодня прийти, но вот у неё такой текст о Лене.
***
Автора легче всего узнать, побывав там, где он живёт.
Однажды мы поехали с Леной Жамбаловой в буддистский дацан в Улан-Удэ. Был вечер, все вокруг окрасилось в жёлто-оранжевые цвета. Дацан был уже закрыт, посетителей не пускали. Мы поскреблись в закрытые двери: вышла уборщица со шваброй.
— Извините, мы приехали из Москвы. Уезжаем скоро… Можно ли зайти на секундочку? — спросила я.
— Заходите, — коротко бросила уборщица, и мы просочились в помещение, где на полках сияли тысячи Будд.
— Можете ударить в гонг, — донеслось вслед.
Мы, конечно же, сделали это. Я стояла и слушала, как разливается в вечности долгий низкий звук, а Лена вдруг упала перед гонгом — полностью, всем телом, — вытянула руки и замерла.
Выйдя из дацана в полном молчании, мы огляделись — под нами, в низине, расстилался город, и красноватое солнце висело на горизонте…
Лена была страстной натурой, у которой с трудом получалось быть взрослой. Что такое взрослая жизнь в понимании среднестатистического человека? Это умение самостоятельно обеспечивать своё существование, иметь общественно-полезные навыки, соответствовать своей природной гендерной роли. Своему гендеру Лена соответствовала — дом, муж, дети, которых она очень любила. Но как же она мучилась, когда ей приходилось сидеть на работах, которые по капле истончали её, хотя она и пыталась убеждать мир и саму себя, что всё в порядке! Человека, внутри которого живёт стихия, трудно вписать в размеренный быт, но она пыталась. Эти попытки мы видели, когда читали её посты в социальных сетях.
Вообще, женщинам-поэтам — настоящим поэтам! — жизнь всегда даётся с трудом. Приходится ломать себя под требования социума, выполнять функционал, состоящий из тысяч «должен», «обязан», «а как ты хотела?», «у тебя дети!», «работай, работай, работай!», без которого все бытие развалится, рассыплется, как карточный домик, размоется, как песочный замок, — пойдёт прахом. Но если кто-то перестаёт писать стихи или отодвигает творчество на второй план, то у Лены нашёлся свой способ — её поэзия вырастала из минутных впечатлений, краем глаза замеченных вещей, которые не видны больше никому. Из любой пылинки, камешка, лежащего на дороге, игрушки у дочери в руке, собаки, сидящей в вольере, Лена могла извлечь образ, который потом невозможно забыть. Обо всём она говорила самым простым, даже просторечным, языком, но не стоит обманываться — у неё было высшее филологическое образование. Просто её натура была именно такой — искренней, порывистой, взошедшей из самой гущи жизни, где было место и трудному детству, и душевным травмам, и отчаянному взрослению-врастанию в мир, играющий по своим жёстким правилам.
В рецензии к её подборке в журнале «Формаслов» я писала, что стихи Лены Жамбаловой — теплокровны. У неё есть строки:
О жизнь моя, ты всегда качалась на полумерах.
День прожит, и нет причин цепляться за вечер дня.
Собака рычит, рычит и прыгает из вольера,
Кровавым своим теплом бросается на меня.
Вот это «кровавое тепло» и есть суть её поэзии, где каждая строка, каждый образ — одушевлены настолько, насколько это вообще возможно в нашем мире, где поэту приходится «качаться на полумерах», чтобы не быть отторгнутым.
…Ещё до нашей поездки в Улан-Удэ, которая случилась на следующий день, мы сидели вечером на кухне у Лены в Эрхирике. Она лепила буузы, я резала помидоры для салата, дети играли в большой комнате. О чём мы говорили? Лена рассказывала о премии «Лицея», о местных холодных зимах, о том, как она хочет доделать ремонт в доме и провести воду, чтобы не таскать вёдра из бани. Казалось бы, это обычные разговоры давних знакомых, друзей. Но на самом деле мы встретились тогда в первый (и, как показала жизнь, — в последний) раз. До этого мы знали друг друга только по стихам.
…Я часто вспоминаю момент своего к ней приезда, когда она ждала меня возле калитки своего дома, в абсолютной темноте. Я тогда нашла её фактически по голосу.
Филипп Хаустов: Моё знакомство с творчеством Елены Жамбаловой началось опять с Бориса Кутенкова: он предложил поучаствовать в вечере памяти и прислал ссылку на страницу поэтессы в «Журнальном зале».
Открыв первую подборку, я тут же наткнулся на красивый лёгкий верлибр, который, кажется, мог сочинить кто-нибудь из нынешних молодых поэтесс, например, Дариа Солдо:
когда ты бессмертен зачем тебе пить ты и так везде
лежишь на земле и говоришь звезде
звезда ты зрачок моего щенка
она говорит да а ты его щека
потом ты поднимаешься и идешь к реке
и кто-то гладит тебя по щеке
и только камни на дне
не о щенке и не обо мне
Итак, я уже приготовился рассуждать о возвышенной метафизике в творчестве Жамбаловой, но все мои первоначальные заготовки пошли прахом, потому что вторая подборка оказалась подчёркнуто земной и открывается стихотворением в духе чуть ли не шестидесятнической дорожной романтики:
обратно поеду поездом —
шагаю, под нос бубня.
обратно поеду поездом,
и пусть, что четыре дня
<…>
Причём постепенным развитием такие перепады поэтики не объяснить: обе публикации случились в 2018-м году, когда Жамбалова удостоилась премии «Лицей». Осознанное стилизаторство или подражательность также чужды поэтессе. Напротив, большинство её стихов в той или иной мере автобиографичны и помещены в северный топос с суровым пейзажем и бытом:
Сегодня утром вышла за дровами,
обвела с крыльца округу глазами, показалось, что домов стало меньше в Эрхирике.
Может, ураган или инопланетяне.
Взяла охапку полешек,
Сварим себе пельмешек.
Надо топить печь и весной.
Нас же ещё не унесло.
Наконец, общим знаменателем между двумя «журнальнозальными» подборками служат упоминания Мандельштама: условно «небесное» в одной и условно «земное» в другой.
Вот — условно «небесное», о читающем стихи мальчике:
наверно, сквозь него проходят реки,
и люди длинно кашляют махоркой
наверно, сквозь него идут калеки,
угрюмый ряд, и им бросают корку
одну на всех. и все на одного
мальчишку мы сейчас, а сквозь него
он сам не знает, а проходят оси,
и может, тонкий темноглазый Осип
под этим веком, небом бормоча,
сюда приходит с длинного луча
А вот — условно «земное», опять поездное:
не скачаешь мандельштама,
трафик мегафона сдох.
как из танка, как из штаба
пялюсь в окна на коров.
И Мандельштам здесь — далеко не случайный гость, с ним у Жамбаловой интонационно-тематический диалог на равных. К примеру, тонкий темноглазый Осип задаёт тему:
Нет, не спрятаться мне от великой муры
За извозчичью спину — Москву.
Я трамвайная вишенка страшной поры
И не знаю, зачем я живу.
Мы с тобою поедем на «А» и на «Б»
Посмотреть, кто скорее умрёт.
А она то сжимается, как воробей,
То растёт, как воздушный пирог,
И Елена отвечает, что пари из второй строфы выиграла она:
Запрягу лошадей и уеду, ох мама, в столицу.
Будет чёрная медь надо мною звенеть и звенеть.
Я увижу друзей, я увижу знакомые лица.
И Россия гореть будет в сердце, гореть и гореть.
Никого не предам, никого не убью, не разрушу.
Сердце праведно, Боже, спаси, я вернулась, сестра.
Вот и все. Я кладу свою чёрную душу.
Умира. Умира, умира. Умерла. Умерла.
Есть горькая ирония в том, что Жамбалова из Красноярского края переехала не в «буддистскую» по Мандельштаму Москву, а в по-настоящему буддистскую Бурятию, с которой у поэтессы сложились весьма двоякие отношения. С одной стороны, как уже было процитировано, не скачаешь мандельштама, с другой стороны — в том же стихотворении:
тают горы, льют какао,
рассыпается эклер.
в небе красота такая —
там рисует на стекле
свёкор молодой, а рядом
юрты, кони, степь, река.
и весёлые буряты
обнимают облака.
Если Мандельштама в ссылки загоняла нелюбимая советская власть, то Жамбалова, наоборот, в сравнительно сытое и безопасное время уехала в глушь добровольно, всецело подчиняясь любви к своему мужу-буряту. Отсюда вечная раздвоенность: в стихах — полное принятие и нежность к действительности, а в жизни — задавленность бытом и нехваткой культурной среды, случайные бессмысленные работы, нехватка сил на составление собственной книги.
Усугубляется всё тем, что своё недовольство жизнью Жамбалова крайне редко выплёскивает в поэзию. Жалость и понимание она робко транслирует по отношению к своему травмированному внутреннему ребёнку (опять же, по Мандельштаму: «Только детские книги читать, / Только детские думы лелеять»), зачарованному отцовской смертью:
Пожалейте бедненькую меня.
У меня отец дал в канаве дуба.
Мне теперь об этом годами думать.
Извините, нервное.
Извинят.
Слышишь?
Колокола звенят.
Но и тут поэтесса, кажется, недодаёт сочувствия сама себе, потому что эгоизм у неё парадоксально сращён с сочувствием всему миру: «Это я бычок, на доске качаюсь, / это я промокший до нитки зайка…»
Порой Жамбалова понимает формулу Артюра Рембо «Я — это другой» столь буквально, что уже всё равно, в каком направлении эту формулу читать. Так, стихотворение «Цирк» поначалу выглядит простой зарисовкой из детской памяти, о том, как весь класс поехал на представление, кроме одной девочки, у которой мама сказала:
Нет, не поедут! Вы, видимо, шибко богаты,
Беситесь с жиру, а нам тут не до разгула!
Тронулись. А в окошке с зарёванным братом
Грустная одноклассница промелькнула.
Но всё переворачивается благодаря двум финальным строчкам:
…Я иногда из себя как из темной избы
Молча смотрю. Без меня уезжаете вы.
В целом же, повторюсь, Жамбаловой будто бы недостаёт здорового эгоизма, поскольку всё сочувствие она расходует, чтобы отразить и по мере сил обустроить окружающий мир. И даже жалобу на иссякшее вдохновение она завершает планами:
я уйду
в тренера.
и, пожалуй, организую ЛИТО,
подтяну литпроцесс наш бурятский,
а то
пишут мальчики симпатичные
всяку муть.
видно, некому, кроме Жамбаловой,
подтянуть…
Нечто вроде читателя! советчика! врача! прорывается в её стихах лишь однажды, и то без восклицательных знаков:
Ничего правдивее спины.
в честности захлёбываться сразу.
Воздуха мне дозу, дикобразу
Воздуха и глубины.
В прессе Жамбалову часто сравнивают с Цветаевой — что, пожалуй, не беспочвенно, если цветаевскую творческую гордыню и требовательность к окружающим заменить на любовь и альтруизм: обе поэтессы обладают огненным сердцем и забвенное погружение в письмо сочетают с почтением к ручному труду. Уже по первым строчкам видно, сколько полнокровных стихотворений Жамбаловой приготовлено из кухонных хлопот: «Замирает молоко, вынесенное на мороз в кастрюле»; «Как помню я себя, я был не пекарь»; «Приготовление пищи / Делает человека чище»…
Примечательно и стихотворение, выращенное, по завету Ахматовой, из сора, причём он является не просто декорацией, как в ахматовском манифесте, а триггером повествования:
Август, убрали бассейн, сквозь ковёр проросла
Всякая травка, полынь, лебеда и колючка.
Вот я сижу и пропалываю ковёр.
Целый стишок наполола, учитесь, салаги.
Творчество Жамбаловой вообще очень акмеистично — не потому, что она подражала лучшим поэтам Серебряного века, а потому что знала их и была сродни им: грубая реальность в этих стихах неотделима от духовных материй, а поэт призван вмещать в себя всё, говорить за всех:
про это чудо покрасневших век,
пока читал он, говорили, то есть
одна я говорила
<…>
И вправду, хотя я и заостряю внимание на вписанности жамбаловской поэзии в традицию, однако стихи эти очень современны по интонации. Например, никогда не хотела быть красивой бабой — могли бы написать несколько моих знакомых девушек, если бы открыли в себе более честную и концентрированную речь. А «Дед сел на лавку в очереди, и давай» — это фактически готовый сценарий для нового короткометражного мультфильма из серии «ШКЯ», ведь где дед с жутковатыми ужимками учит первый бульон сливать собакам, там и бабка может посетовать, что молодёжь нынче не отличит червя от опарыша.
В заключение хочется поделиться ещё одним ключом к стихам Елены, который я неожиданно обнаружил на сеансе гештальт-терапии, восстанавливая связи между душой и телом. Требовалось отдаться своей житейской фрустрации, но в то же время расправить плечи, выпрямиться и найти в себе силы на плач. Трясясь от рыданий по несбывающимся мечтам, я описывал свои телесные ощущения — как вдруг ощутил, что разрастаюсь, наливаюсь силой, в том числе физической. Что я справлюсь. И что о похожих ощущениях я недавно где-то читал.
Поиск источника не заставил себя долго ждать — Жамбалова:
И вдруг обретаешь силу. И сила твоя огромна,
Как будто не сердце вовсе, а птица о рёбра в кровь.
Как будто стада по склонам несутся угрозой тёмной,
И рвут, и терзают в клочья и ненависть, и любовь.
Возможно, мои слова о психотерапевтических свойствах этих стихов отзовутся горькой иронией — но если многие целители не могут сполна воспользоваться собственным снадобьем, то это не обесценивает их труда. Елена Жамбалова без остатка раздарила себя, чтобы мир через неё обретал голос. Что сделано, то сделано, нам остаётся принять и освоить этот дар. А в качестве алаверды Елене можно принести наше читательское внимание и издание книги, которую та почему-то так и не издала по итогам премии «Лицей».
Борис Кутенков: Спасибо, Филипп. Ну что, посмотрим видео?
Николай Милешкин: Да, посмотрим интервью. На мой взгляд, интересное интервью.
Фрагмент интервью Елены Жамбаловой.
Ольга Балла: Я начала читать Елену Жамбалову с подборки «Калёное железо», опубликованной в 2018 году в журнале «Знамя».
ЕЖ — тот редкий случай, когда человек был намного больше своих биографических координат, больше того, что его погубило.
Чувствуется, что она очень много понимала в природе поэзии, в самом устройстве и её, и того, что её порождает.
Интересно, что она как будто совсем помимо литературных влияний (отдельные проговорки свидетельствуют о том, что она была начитана — и «Улисса» Джойса читала, и Мандельштама… — но это, кажется, не играло решающей роли — разве что способствовало проявлению и осознанию её внутренней сложности. Стихи её очевидным образом растут не из этого. (Одни из немногих, почти не скрытых, цитат — из Высоцкого: «И я поля влюблённым застелю», «но что-то ангелы поют нам такими злыми голосами»; да вот Бориса Рыжего упоминает, не цитируя: «Ты почитай мне Рыжего…» Цитирует и Пушкина — но чуть ли не как литературу, а на правах части, и неотъемлемой, собственного сознания: «Ой, няня, где же кружка. / Усталый раб, замыслил я побег», и Тютчева: «Вся молчи, скрывайся и таи». Но, кажется, такого немного.)
(Мне показалось, что в более ранних её стихах — 2017 года, например, — литературная основа ещё чувствуется, потом, к середине 2020-х, уходит. (Впрочем, Евгений Никитин тоже сказал о ней: «поэт <…> снимает с себя, как с луковицы, слои культурных доспехов и начинает говорить своим голосом». Или так: у неё крепкая литературная основа, но она от неё не зависит, зависит всё меньше и, наконец, совсем никак.)
У неё была огромная природная мощь, допоэтическая.
Чувство жизни у неё было звериное, первобытное в своей силе — и столь же остро, как мне кажется, было чувство небытия, что просвечивает в её разрывах, сквозь её тонкую ткань (драгоценной ненадёжности всего здешнего; того, что чем острей жизнь, тем острее и её противоположность) — и при этом сильнейшее чувство слова, и все эти чувства при их, казалось бы, разнонаправленности не противоречили, по большому счёту, друг другу, но сливались в одно, были одним. При этом какой-то внутренний конфликт у них несомненно был; у ЕЖ вообще драматичная картина мира, очень далёкая и от умиротворения, и от уравновешенности. Все равновесия у неё зыбки, всё существование — на грани своей невозможности (и оттого ещё более остро-чувственно; что-то было в её мировосприятии экстатическое).
Вообще-то она куда ближе к мифологии, к фольклору, чем к литературе, — у неё с ними общие источники. Мифическое чувство жизни, мощное, таинственное, страшное, растёт у неё сквозь весь тот быт, сквозь всю ту бытовую маету, о которой она, казалось бы, только и говорит — и сквозь который не перестаёт чувствовать «тьму и гудение космоса». Что до быта (который у неё был явно трудным) — всё это сплошь бытовая магия (на что уже обращала внимание Ольга Аникина на одном из «Полётов…»), — одновременно и тяжёлая рутина и обыденная магическая практика, — которая в глубоком родстве с поэзией, с её глубокой сутью.
Борис Кутенков: Спасибо Ольге за такие хорошие слова. Мне кажется, мы все стали читать Лену с той подборки «Калёное железо», потому что она была ключевой и она была почти одновременно с премией. Спасибо Ольге Юрьевне Ермолаевой и жюри премии «Лицей» 2018 года. Я это очень хорошо помню.
Сейчас хотелось бы послушать Веру Калмыкову.
Вера Калмыкова: Современная литературная ситуация в России отличается некой странностью. Совершенно неизвестно, например, какая у нас драматургия. Проза, за исключением некоторых авторов, выглядит слабой. Приоритеты критиков, отмечающих тот или иной роман, — мягко говоря, небесспорными, а это ставит под сомнение профессионализм акул пера.
Но зато у нас огромное, прямо-таки беспрецедентное количество поэтов. Хороших. Даже в начале XX века не было ни полстолька, ни четверть столька. И это действительно литература не в ругательном, а в настоящем смысле — то есть искусство.
Стихи Елены Жамбаловой среди других, надеюсь, не потеряются. Бесконечно жаль, что она умерла так рано — но, бывает, умирают и непоэты, и каждого молодого бесконечно жаль. Стихам же её хочется пожелать долготы читательских дней.
Она трагический поэт, но острейшее ощущение «расшатанного века» свойственно сегодня очень многим авторам плюс-минус её возраста. Я никогда не забуду, как в 2013 году читала совсем тогда молодых поэтов и думала: «Ну, ребята, накличете вы нам…» И они, конечно, не накликали, а предчувствовали близкие-близкие социальные катаклизмы. Это ведь тоже способность трагического ощущения.
Среди них Жамбалову отличает умение сочетать — неточное слово: соединять? сливать? переливать друг в друга? — две, как известно, неслиянные и нераздельные сферы, а именно искусство и действительность. «Четвёртая стена», структурно и системно существующая в театре, в том или ином виде присутствует в каждом из искусств. Совершенно непонятно, где, в каком месте она вырастает-пропадает в стихотворениях Жамбаловой.
Дед сел на лавку в очереди, и давай.
Глазом вращал, кряхтел, костылями брякал.
Дед говорил мне: первый бульон сливай,
Двадцать минут кипело — сливай собакам.
Где здесь искусство? Ну да, это хорошо, крепко сказано, но где чудо преображения? Нет его — проза жизни, неприкрытая и даже, на моё человеческое восприятие, неприятная.
Слишком человеческое отступает, когда «В этом глазу хрусталик сменил, когда // Подозревал за бабкой дурное, выгнал». Сквозь слова проступает образ огромного следящего глаза, недоброго, страшного. «Деда слова летели по этажу. // Мне было жалко деда, противно деда» — это странное дедово сознание, так глубоко укоренённое в быте, в самых неприглядных его сторонах, вдруг проявляется как исполненное заботы. Оказывается, и этот бульон, и иглы, которые надо втыкать в шею, потому что — это проявления любви к лирической героине, такой неожиданной любви, потому что нам вслед за нею тоже уже и противно, и жалко.
Слушай теперь и ты меня, дед, за это.
Я всё равно последняя захожу.
Последняя — куда? В кабинет врача, куда нацелена очередь в поликлинике? Но кажется почему-то, что в смерть.
Капает жир житья из рассказа длинненько.
Первый бульон, второй и вода, вода.
Длинненько! Мягкая, душная, бесконечная капля. Не звенит — затягивает, заливает. Жир житья, то, о чём поэты не пишут никогда, а если и пишут, то как Саша Чёрный.
Другое стихотворение из той же подборки в «Prosodia» (14. 08. 2025), «И вдруг обретаешь силу. И сила твоя огромна…», значительно более «поэтично», и понятно, почему Жамбалову сравнивают с Мариной Цветаевой — звучит всё та же тотальная рефлексия, очень женская, над своим физическим обликом как переживание поэтической уникальности:
И профиль твой андалусский, и голос, и взгляд холодный —
Все словно уже когда-то, и даже с тобой, и здесь.
Ах, норов монголо-русский, родимый и чужеродный!
И кровь твоя забунтует, хмельная, дурная смесь…
Но мне в этих стихах дороже всего последний: «А ты, чтоб не чуять боли, молись и считай до ста», с вот этой простой, совсем детской, совсем бытовой интонацией, передающей страх высоты, на которую загнало лирическую героиню самоосмысление. Ей там страшно. Дух захватывает. Она перекодировала свою личность на язык образов — и испугалась по-настоящему.
Эта последняя строка — свидетельство реального человеческого переживания культуры как организма, живого и символического одновременно. Высокое, должно быть, но и — весьма трудное, болезненное переживание.
Николай Милешкин: Сейчас мы посмотрим видео.
(Фрагмент интервью телеканалу «МИР-Байкал»).
Борис Кутенков читает текст Анны Аликевич.
Анна Аликевич: Мне не довелось знать лично Елену Жамбалову, в отличие от большинства участников так называемого литсообщества: известно, что поэтесса была общительным человеком. За исключением нескольких коротких переписок и знакомства с её подборкой в журнале «Паровоз», никакого взаимодействия у нас не было. Несмотря на то, что я всегда высоко ценила её творчество, писать о нём как критику мне тоже не довелось. Лишь один раз, после её гибели, участвовала в составлении мемориальной подборки для «Просодии» на основе неопубликованных стихов. Об авторе я знаю то же, что и все люди, читавшие по различным мотивам её удалённый впоследствии паблик. Бурятка Елена Жамбалова была многодетной матерью с не очень благополучной семейной историей. Окончив филфак, она работала в салоне сотовой связи, а затем консультировала пожилых людей по поводу использования гаджетов. Жамбалова мало занималась собственными публикациями, не составила при жизни ни одной своей «полноценной» книги (всё-таки составила книгу. — Прим. ред.), хотя сейчас в Сети указывается её сборник 2018 г. «Мороженое для внутреннего ребёнка». Именно эта призрачная книга сделала ее лауреатом премии «Лицей». Несмотря на яркий талант, Жамбалова не слишком заботилась о себе как автор. Издалека складывалось впечатление, что она была весёлой и гиперэмоциональной, позитивной, насколько это было возможно в её обстоятельствах, личностью, «заряжающей» окружающих жаждой жизни, «показывающей кино». В действительности существовала и обратная сторона — спады и депрессии.
Сейчас её наследие пересматривается, делаются попытки систематизации. О ней периодически пишут. Елена Александровна была образованным человеком, социально активной личностью, она была замечена, как это теперь говорят, «при жизни», у её творчества были поклонники и читатели, среди них немало современных поэтов её поколения, поэтому здесь нет классической ситуации «умру— полю́бите» (Гандлевский). Однако её место в литературе напоминает в настоящее время «качели»: то её возводят в Цветаевы, то, напротив, гораздо больше интересуются перипетиями личной жизни, оставляя на заднем плане творчество. Конечно, должно пройти несколько лет, чтобы ситуация уравновесилась.
Поэзия Елены Жамбаловой — наконец-то мы обратились к её поэзии, а не к личности или жизненному пути, мифотворчеству на грани потери адекватности, — всегда представлялась мне символом свободы. Как никакая другая, она казалась мне написанной из дыханья ежедневной жизни и случайного бытия. Как Эмили Дикинсон писала на рецептах подкормки для цветов, которые она несла в сад, так и Жамбалова словно бы пишет на манжетках или листочках. Но только это не философемы или религиозные миниатюры, как у Дикинсон. Здесь скорее мимолётный жанр — хотя и поэзия, но Розанов присутствует.
Есть ощущение, что Жамбалова пишет не для журнала, не для выступления, а это дневник. Вот Цветаева — дневник, но окультуренный, как бы дневник. Здесь уровень окультуренности ниже, но это всё равно не «что вижу, то пою». Иногда есть чувство, что Жамбалова пишет стихи и отпускает их на клочках по водам. То есть естественная для поэта потребность сохранять своё наследие, отбирать его, а то и пристраивать (поэт-текстопродавец, звучит как христопродавец, но да) — у неё очень слабо развита. Возможно здесь и логическое объяснение — тяготы жизни, сама личность человека не всегда располагают к «тряске над рукописями». Хотя в Цветаевой, говорят, организационное начало было сильно́, а Ахматова и подавно имела целую систему сохранения наследия, людей-хранителей, заучивавших её варианты. Но это другая история. Говоря о свободе, об ощущении непосредственности, равнодушия к условностям, я подразумевала вовсе не форму текстов. Как раз поэтику Жамбалова предпочитала регулярную, она чаще дисциплинировала стих. Если говорить о влияниях на её наследие, оно создает ощущение автономности, непривязанности к традиции, по крайней мере, как речь-говорение просто женщины, которая если что́ и знает, и читала, то случайно, а не систематически. Таким образом, создается эффект «живорождённости» её стиха, как чудесного дитяти, — «откуда ты, прелестное дитя». Это лишь чувство, Жамбалова была, как уже говорилось, женщиной с литературным кругозором, однако в её поэзии это первозданное говорение, «сотворение мифа / мира» — привлекает в первую очередь. Мир родился в очередной раз, и мать увидела своего первенца, и услышала первое слово, всё было новым, обыкновенным и неповторимым. Героиня Жамбаловой — свободная внутренне женщина — во многом близка вариантам её лирических «ровесниц». Это травести Курской, подросток-революционерка Даниловой, мрачная путешественница в подсознательном Ананасова, сильная и маскулинная Долгарева. Патриархальный забор весь в дырах и раскачан всеми способами, на этом фоне миллениального прорыва персона носительницы «маленького бунта», бунта против каменного мешка традиций, особенно учитывая национальную культуру бурятов, не выглядит чем-то особенным. Скорее — попадает в мейнстрим. И всё же, если отойти от этой грубой систематизации, «в общем», — каждый путь, каждый поиск — отдельный.
Лицом уткнуться в стопку полотенец —
Мороз и хвоя, и немного хлора.
Беззубым ртом агукает младенец,
В молочной каше будущее слово.
Теперь опять считать деньки до мая
И цокать языком по-деревенски.
Так токает утюг, металл сжимая,
Так звенькает, сдвигаясь, занавеска.
Зимою страшно печь закрыть с угаром,
И ждёшь, когда угли́ погаснут в пе́чи.
Задремлешь. А короткий стон гитары
Окликнет вдруг совсем по-человечьи.
Борис Кутенков: Завершит наш вечер Дмитрий Терновой.
Дмитрий Терновой: «Обычно когда я писала хорошие стихи, я не очень хорошо жила (сейчас что-то мне поплохело), а я хочу хорошо жить и хорошо писать. А так почему-то не получается», — цитата Елены из видеозаписи 53-го «Полёта разборов».
(Человека не стало).
Самое страшное для меня при работе с текстами — это не суметь полюбить поэтику другого человека. Открыть тексты автора и понять, что наши души молча сидят в одном вагоне. (Человека не стало). Заниматься поэзией без кайфа — странное «удовольствие», мука, не ради этого стоило уходить с постоянной работы, чтобы вкладывать все силы в творчество.
Моя любовь к текстам Елены началась не с первого текста, а со второго. (Человека не стало).
С этого:
Дед сел на лавку в очереди, и давай.
Глазом вращал, кряхтел, костылями брякал.
Дед говорил мне: первый бульон сливай,
Двадцать минут кипело — сливай собакам.
Шеей вертел, показывал — вот сюда
Иглы втыкать полезно, сходи на иглы.
В этом глазу хрусталик сменил, когда
Подозревал за бабкой дурное, выгнал.
Деда слова летели по этажу.
Мне было жалко деда, противно деда.
Слушай теперь и ты меня, дед, за это.
Я всё равно последняя захожу.
Капает жир житья из рассказа длинненько.
Первый бульон, второй и вода, вода.
Снится мне снова очередь в поликлинике,
Кажется (негромкая метафизика. — Прим. Дмитрия Тернового), не закончится никогда.
Угадайте, какое словосочетание я нагло вставил в текст автора? (Человека не стало).
Это словосочетание «негромкая метафизика», о наличии которой в текстах Елены сказала Людмила Вязмитинова. Людмила также подчеркнула: «Истинная метафизика всегда негромкая», и это, если верить словам критика, самая большая похвала поэту. (Человека не стало).
Прочитав следующий текст, мне захотелось поговорить с автором, послушать его чтение вживую.
Наступает момент созерцания,
Видишь снежинки.
Видишь маленьких птиц,
Видишь точку на вазе с цветком,
Видишь этот цветок, и роняешь на локоть
грустинки.
О себе, ни о ком-то другом, ни о ком.
Натюрморты печальные. Ковш, Аль Джанат,
мандарины.
В доме полный бардак, и попробуй его прибери.
Он слепил меня из какой-то неправильной глины.
Вот и кружатся рядом дебилы да колдыри.
Но ещё не конец. Созерцание. Я ещё вижу.
Я ещё говорю, слава Богу, ещё и хожу.
И в моменты падения Бог мне становится ближе.
Я как будто подол его платья держу.
Первые строки этого стихотворения, до слова «грустинка», как-то быстро пролетели мимо меня, я их не заметил, лишь перечитывая повторно, понял, как много между нами общего. (Человека не стало).
Это состояние повисания в воздухе, погружения в желе пространства и времени, загустевшее от смыслов, вот что роднит нас всех, вот что близко мне, вот где скрывается эта шепчущая метафизика. Человек, осознанно побывавший там, призвавший к себе это состояние, уже не то, что держит подол платья, он подглядывает под него, и Бог улыбается ему в ответ.
(Человека не стало).
А вот тут я задумался, не лучше ли этот больничный запах и бесконечная очередь в поликлинике, чем вот такие отзывы о тебе, на твоём вечере памяти.
Гостиница пахнет больницей,
И люди как будто больные.
Вернее, они не как будто,
А точно, наверно, больные.
Я тоже хожу как лунатик.
Киваю, мотаю башкою.
Но вглядываясь, я рисую
Портрет моего человека
Я будто ворую у нищих.
Ношу, как хрустальную вазу
Тебя, человек-человечек,
С глазами, зелёными, сука.
Теперь ты живой и надолго,
Пока я хожу по планете.
Гостиница пахнет больницей.
Сестра, позовите сестру.
«С глазами, зелёными, сука».
Со мной, на сайте журнала «Просодия», приключился удивительный технический сбой. Заключался он в том, что когда я выделял стихотворение, его строки пропадали из виду, оставался только голубой прямоугольник выделенного пустого пространства, но так происходит не со всеми строками, некоторые оставались, и появлялось впечатление, что сайт хотел выделить для меня что-то по-настоящему важное.
Так и осталась строка: «С глазами, зелёными, сука».
Удивительно, но когда я распечатал текст для чтения на вечере, артефакт, появившийся во время печати, указывал на неё же.
Мне бы хотелось, чтобы вся чувственная поэзия была такой. Прямой, немного грубой, живой.
(Человека не стало).
* * *
отец возвращается с калыма
летит апрельским голосом над Чулымом
Ленкаааа
и деньги, вернее, их остатки
на, отдашь мамке
а ты куда
да я щас
куда ты
да я щас
только верну топор
и стоишь, и смотришь ему в спину
до сих пор
Вся поэзия Елены — это многократно отражающееся эхо, слова вроде бы сказаны одним человеком, но кто-то ведь отвечает? Была ли тяжёлая жизнь поэта справедливой платой за топливо для текстов? «Быть может, всё в жизни лишь средство для ярко-певучих стихов…» Так ведь написал Брюсов?
Из интервью Елены в журнале «Сибирские огни»:
— Что такое ваша территория комфорта?
— Мне везде хорошо, когда я себя уважаю. Для этого мне надо что-то делать. По умолчанию любить и уважать себя мне не дано, увы. Так что моя территория комфорта — это условия, в которых я буду пахать на какое-то благо. И чтобы иногда мне говорили за это «спасибо» и какая я молодец, и какая я хорошая, и какая я красивая.
Мне хорошо, когда я знаю, что рядом люди, которые меня уважают. Но «мир непрост, совсем непрост»… Поэтому я разворачиваю фокус с себя и стараюсь сама уважать и любить, вне зависимости, кто там как ко мне относится. Часто не получается.
Похороны
1.
Дом забили, сделалась тишина.
Мы стояли рядом как две вороны.
Городские крашеные матроны.
Привезли. Не надо смотреть, не на…
Мама не приехала, и жена,
та, другая, тоже.
Дорога в лужах.
Я была беременна, неуклюжа,
и от слёз не видела ни хрена.
Хоронили папу. Была весна.
2.
Хоронили папу, была весна.
Говорили мало, на лицах жалость.
Помянули, вздрогнули, разбежались.
Пара собутыльников да родня.
Пожалейте бедненькую меня.
У меня отец дал в канаве дуба.
Мне теперь об этом годами думать.
Извините, нервное.
Извинят.
Слышишь? колокола звенят.
3.
Я не знаю, что это за сторона,
там со стороны, говорят, виднее.
Я так, к сожалению, не умею,
опытным путём дохожу до дна.
Папа, я дрейфующий космонавт.
У меня есть руки, да толку мало,
У меня есть ноги — и я шагала.
Дайте спину, требуется спина.
Та, что типа «каменная стена».
4. — На.
Из интервью изданию «Новая Бурятия»:
— Из какого сора растут стихи, не ведая стыда? Что вдохновляет? Ваши любимые поэты?
— Вдохновляют люди, их поступки, разговоры… Какие-то кадры из жизни. То есть это уже незаписанная пока ещё поэзия, она повсюду, когда через ряд образов приходят совсем иные мысли, не совсем относящиеся к сюжету происходящего. Когда в бытовом, вещественном видишь высшие смыслы и пытаешься потом сказать это так, как в тебе откликнулось. Особенно хорошо пишется в дороге: автобусы, поезда, самолёты очень располагают.
* * *
Я лежу на спине, и железо стучит подо мной.
И скрежещет, и мнется звенящее чёрное тесто.
Этот поезд везет меня к мужу и детям, домой,
Из далекого, странного, невероятного места.
Позвоночником чувствую каждый порельсовый лязг,
Наслаждаясь и мучаясь скрипом литого металла,
Я дышу через раз, вспоминая тебя каждый раз
То сжимаю, то глажу рукой уголок одеяла.
Мне приснился мой двор, где росла до двенадцати лет
Мне приснился отец — и во сне он опять умирает.
Меня звали спуститься, я просто сказала им «нет»,
Я как полка, холодная, верхняя и боковая.
Хорошо, что внизу краснокепочный мелет пургу,
Развлекая девчонку с противным писклявым прононсом.
Хорошо, что уже на Байкальском ползём берегу,
Где никто не пристанет с каким-то дурацким допросом.
Снова ты в голове. И твоих удивительных глаз
Обжигающий ветер, и жизнь вереницей — в минуте…
Раз два три, раз два три, раз два три, и последнее — раз.
Поезд замер. В мой город посыпались новые люди.
И в последний июльский — ступила на землю нога.
И сошлась композиция чёртова кольцевая.
Я забуду тебя уже завтра. А ты — никогда.
Потому что я самая лучшая и живая.
Для стоящего на перроне человека поезд становится громче по мере его приближения (Человека не стало), для того же, кто в нём едет, звук всегда громок, к нему лишь привыкают.
Так и для нас сегодня, в приближении к творчеству поэта, метафизика стала немного громче, не потеряв при этом своей искренности, хотя, наверное, более подходящее слово «отчётливости». Поезд прибывает, и, к сожалению, кто-то уже не покинет вагон. (Человека не стало).
Человека не стало, и это большая трагедия! И я очень благодарен Елене за всё то, что она успела изъять из этой шепчущей тишины.
