Кшиштоф Шатравский — культуртрегер, профессор Варминско-Мазурского университета (преподает музыкальные дисциплины), радиоведущий, переводчик немецкой, английской, израильской, русской поэзии. Известен переводами на польский Арно Хольца и Иосифа Бродского. Лауреат многих премий, почетный гражданин города Кентшин.

О переводчике:

Евгения Доброва родилась и живет в Москве. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького (семинар поэзии Татьяны Бек и Сергея Чупринина). Стипендиат министра культуры и национального наследия Республики Польша по программе Gaude Polonia в области художественного перевода, стипендиат Варшавского университета по программе Artes Liberales в области литературоведения. Автор книг поэзии, прозы и литературной критики.

Редактор публикации — Александр Правиков

Белая рубашка

Стихотворения из книги «Время полыхающих садов»

Память

Я помню, а значит,
есть двенадцать притч,
разложенные на пестром ковре,
одна цитата из классики
и, может,
снег за окном.
Голос, которого не могу распознать,
часы
отбивают время — ведь это так просто, —
могли бы быть как кнопка на столе — мечта,
что сбылась по стечению обстоятельств, —
этого хватит?

Сейчас все иначе.
Прохожу мимо белых пятен дня,
мимо запретных дверей, рук, слов,
лица старых друзей светлеют
от радостного ветерка заводских сирен.

Чуть позже
наношу свое путешествие на официальные карты событий,
вписываю в таблицы родного языка.
Осталось только забыть.

Фрагмент боли

Плохо.
Синева паутины на воске виска.
Диалектика настоящего.
Еще хуже.
Ни один маяк не укажет гавань,

соленый ветер засушивает чаек,
оркестр неподвижно
молчит за стеклом
дирижер, как капитан корабля, поднимает правую руку,
вооруженную палочкой и внезапную.

Но гавань не видит палочки дирижера,
не принимает затакт.
Могла хотя бы задержать дыхание,
протянуть десницу причала
или мажорно распахнуть
волнорезы.

Так,
сгрудившись
в скорлупке обещаний, мы плывем,
прядутся нити желаний —
все никак не завершится смерть.

Мошкара за стеклом

Областная больница, время в районе полудня,
хотя, впрочем, это могло быть и в полночь,
когда запах средств дезинфекции
смешивается с ультрафиолетом. Мошкара
в заключении за стеклом,
старик со слезящимися глазами,
врач избегает его взгляда. Часто
говорит о новшествах,
что избавят человечество от очередной гибели.
Человечество —
подозрительное слово.
Насекомые ползают.
Трудно разглядывать — все они похожи
друг на друга. Он замечает,
что цветов все больше и больше, отравляют стерильную тишину,
распоряжения заведующего бесполезны,
цветы увядают в туалете.
На соседней кровати умолкли пружины.
Не волнуйтесь, говорит, обычная процедура.
Хороший врач.
По телевизору кончают жизнь самоубийством
молодые парни.
Военный фильм или реальная смерть —
зависит от времени суток.
Свежее яблоко
катится по столу.
Больше можно не задавать вопросов. Врач улыбается.
Спокойствие.
В передачах умирают животные, птицы.
Бесценны темные лица выживших.
Шум нарастает. Он ничего не говорит
про тишину,
про время и скорость,
про приближающееся сужение крестного пути,
про Иисуса Христа — больничный капеллан
лишь кивнул, —
про окно, засиженное насекомыми.

Когда я выздоровел

Когда я выздоровел,
послышался стук ножа,
раскачавшего половинки яблок.
Часы показывали
четверть пополудни, но костюм
уже не помнил тела.
Молчал телевизор и птицы
за окном, спугнутые
переизбытком и холодом.

Снег мелкий

Снег
мелкий, как сдача за сигареты.
Созрев, выпадает,
твердые искры усеивают пейзаж.

Если есть еще кто-то,
кто сгорает, возденем руки:
пусть вино и грубые шутки растопят зиму.

Смех мелкий
как и все, что выпадает.

«Весна священная»

В моем родном городе
температура опустилась
ниже двадцати.
Вместо снега — пространства звучащего инея,
скрипящего при ходьбе, колкого,
букеты чудесных цветов
на неродящих землях оконных стекол.
Среди льда растаяло кольцо,
кроличья нора всех вопросов,
ветер за три недели не поменял своих взглядов.
Телефон звонит в любое время суток —
кажется, я к этому привык.

Сминаю порванные надвое конверты,
слизываю последнюю сладость с марок,
смотрю в иллюминатор
ночью на реющий город.
С черного диска разматывается
тонкая нить «Весны священной».
Игла работает без устали.

Белая рубашка

Воздух — это стекло, лишенное формы,
наполненное крыльями дыхания
самолетов, летящих над звуком.
А бывает, неподвижное
до плотности.

Огонь, подавленный шепотом,
гаснет.

На вешалке покачивается белая рубашка,
несущественная, в общем, деталь, но —
жесткая белизна манжет —
так много вещей, о которых я должен помнить,
белая теснота воротничка —
так много вещей, о каких я хотел бы забыть,
все складки и складочки —
белизна ткани.
Даже свет свято верит в этот цвет.

Гроза

Расцветают Огнем небеса
над волнами сонных Садов
рождается Буря
и судный Глас

слабый след лезвия, быстрый, как Слово
и капля, нанизанная на нить гравитации

птицы замирают в полете
между Водой и пламенем
песнь страха разбивает стекла в Окнах
молоко, превратившееся в песок, высыпается из Уст
и это еще одна разновидность Молчания

Повторение огня

И только сейчас розу
тронул огонь
уже догорают сады и ветер
разносит пепел
всегда так бывает
ничто
не может быть никогда
музыка еще звучит
но уже никто не вносит новых блюд
и камень не так прочен
и вода не такая жидкая

и еще обугленные птицы
разрезают пространство, шелестящее воспоминаниями
листья — это так знакомо
превращаются в легкие хлопья гари

безобидность зубчатых теней
какой-то свет еще проницает
темный наволок дыма

земля, уже остывшая
сухая
покрывается багрянцем ржавчины
белый скелет ворот

Время час

Что из мысли исходит,
как мысль и умрет. Одна только
боль
и один час.