Полёт разборов, серия 119. Часть 2 // Андрей Козырев

 

Редактор публикации — Борис Кутенков

 

25 апреля 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 119-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Дмитрий Смагин и Андрей Козырев. Разбирали Михаил Бешимов, Дмитрий Гвоздецкий, Ирина Кадочникова, Марк Перельман, Андрей Сергеев, Ирина Чуднова (очно), Григорий Батрынча (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.

Представляем подборку стихотворений Андрея Козырева и рецензии Дмитрия Гвоздецкого, Ирины Кадочниковой, Андрея Сергеева, Михаила Бешимова, Григория Батрынчи и Марка Перельмана о ней.

Обсуждение Дмитрия Смагина читайте на «Текстуре».

Видео мероприятия смотрите здесь.

 

Рецензия 1. Дмитрий Гвоздецкий о подборке стихотворений Андрея Козырева

Подборка Андрея Козырева отличается необычной структурой. Она словно состоит из двух самостоятельных частей, двух отдельных подборок, искусственно сцепленных друг с другом. Первая — восемь относительно лаконичных стихотворений, при чтении которых создаётся впечатление, что автор немного зажат, что он себя сдерживает, старается не говорить слишком громко и не сказать лишнего:

 

Балконы как часть жизни человеческой,
не принадлежащей человеку вполне.
Балконы как глаза десятков квартир.
Балконы как губы, говорящие об их обладателе
больше, чем он хочет умолчать о себе.

 

Вторая часть — масштабная и очень насыщенная (возможно, даже перенасыщенная) поэма с пафосным и многообещающим названием «Вечность». Здесь уже поэт даёт себе волю, начинает писать гораздо более пышным и усложнённым языком:

 

заключённый в скорлупе земляного ореха
я расширяю жизненное пространство
вокруг себя
выдумываю и материализую кубические объемы пустоты
надстраиваю над собой потолок
строю стены укрепляю пол
наполняю вакуум воздухом
изобретенным мной

 

Поэма построена таким образом, что практически каждую строфу, включая лаконичные «заповеди» кирпича, можно воспринимать и как часть большого целого, и как отдельное стихотворение. То есть это одновременно и поэма, и цикл (или подборка) стихов, объединённых общим сюжетом и действующими лицами (если подчинивший себе весь мир кирпич уместно называть «лицом»).

В то же время нельзя не отметить, что соединены эти две части весьма искусно. И в поэме, и в первых восьми стихотворениях довлеет ощущение неизбежности, необратимости, бесконечного и бессмысленного движения по кругу («циклический поезд одновременно уходит с перрона А / и приходит на перрон Б / не двигаясь с места») и какого-то страшного безвоздушного и безжизненного («сто сорок восемь / балконов, / на которых нет ни одного цветка») пространства.

 

наша банька с пауками
летит по вселенной
мимо звёзд и галактик
через весь космос
бессмысленный
паучий

 

«Банька с пауками» из первого стихотворения подборки, прежде всего, отсылает к Достоевскому. В «Преступлении и наказании» Свидригайлов сравнивал вечность (что явно перекликается с названием финальной поэмы) с деревенской баней с пауками по всем углам. Однако в тексте Козырева этот образ искажается. За уменьшительно-ласкательным «банька» проглядывает более прозаичное и прямолинейное «банка». Далее Козырев превращает получившуюся баньку-банку в небесное тело. В результате некие «мы» — то ли какая-то группа неназванных персонажей, то ли всё человечество разом, — летят по космическим просторам, находясь в той самой баньке/банке с пауками, в роли которой, по всей видимости, выступает планета Земля. Но дальше становится ещё страшнее. По Козыреву, Земля — не просто банька с пауками, а банька с пауками, летящая по паучьему космосу — тоже своего рода баньке с пауками, только куда более крупной.

Ещё одна любопытная перекличка между отмеченными выше двумя частями подборки — почти целиком квадратный мир из второго стихотворения, в котором не квадратным остаётся только небо (но вполне возможно, что и это временно), с откуда-то свалившимся «невоспитанным кирпичом», взгромождающимся на пьедестал и начинающим диктовать субъекту (или всему миру) свои заповеди. За этим образом «квадратности» или «кирпичности» можно рассмотреть злободневную притчу о том, как тотальный прогресс, приносящий вместе с собой всеобщую упорядоченность, разрушает старый мир и перекраивает его, превращая в нечто совсем иное. Пожалуй, можно сказать, что вот это ощущение грядущего перерождения, неотвратимости наступающих перемен, всеобщего «окирпичивания» и есть главная тема всей подборки. Все остальные культурные отсылки, которых в представленных стихах Андрея Козырева немало, выглядят факультативными. Этаким красивым орнаментом, чтобы читателю было не так жутко от складывающейся картины, чтобы было на что отвлечься, пока банька продолжает свой бесконечный полёт через весь «паучий» космос.

 

Рецензия 2. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Андрея Козырева

Стихотворения Андрея Козырева объединены системой мотивов, отражающих своеобразие художественной оптики. Вот эти мотивы: несвобода, ограниченность, одиночество, безжизненность, пустота, притворство, неподлинность, обречённость, абсурдность. Поэма «Вечность» — квинтэссенция всех смыслов: «застеклённое одиночество», например, соотносится с «застеклёнными балконами» из стихотворения «Моё жилище».

Основной посыл, который считывается в этой подборке, связан с потребностью в преодолении пустоты (пустота здесь — это предельное понятие, объединяющее все другие — одиночество, безжизненность, обреченность и т. д.) и невозможностью этого преодоления. Закономерно, что подборка пронизана апокалиптическими настроениями: выхода из пустоты на самом деле нет. Субъект речи как бы ищет смысл, за который можно зацепиться, но он его не находит: он изобретает воздух, чтобы заполнить им вакуум, но пустота всё равно оказывается непобедимой. Альтер эго лирического субъекта — «золотой лев», мечтающий о чуде, но по-настоящему чудо так и не происходит.

Мотив борьбы с пустотой отчётливо возникает в финальном тексте подборки — в поэме «Вечность» (и пустота там не преодолевается, а заполняется мёртвой материей). Другие тексты отражают не бунтарство, а такой констатирующий, фиксирующий взгляд: «мы заперты / не убежишь никуда», «наша банька с пауками / летит по вселенной», «сто сорок восемь балконов, / на которых нет ни одного цветка», «у них нет ни души ни тела / безгрешный сияющий мел / бесплотная плоть / которая заменит нас». Это констатация безжизненности, искусственности и обречённости. Все три времени — прошлое, настоящее, будущее — в этой подборке представлены: мы видим безнадёжную историю человечества, негативную онтологию: бытие здесь исследуется через категории пустоты, небытия; подборка отражает кризисность мироощущения современного человека, и именно с этой точки зрения она интересна.

Козырев последовательно работает с категорией пространства: многие тексты строятся вокруг какого-то топоса, который становится определяющим для репрезентации авторской мироконцепции. В первом стихотворении — это достоевская банька с пауками как метафора посмертия и холодный бессмысленный космос; в стихотворении «Моё жилище», построенном по модели «Глаголов» Иосифа Бродского, это балконы, наполненные человеческим, но при этом безжизненным содержанием; в стихотворении про золотого льва это засушенный сад как метафора потерянного рая; есть и «бесконечный вокзал», где всё притворяется чем-то другим, статика (тоже безжизненность) притворяется динамикой (то есть жизнью); есть и «помойная яма», обнажающая своё глиняное дно и напоминающая человеку о его корнях, о его природном начале: здесь органика природы как бы противопоставляется неорганическим следам цивилизации. Все топосы у Козырева связаны с идеей безжизненности, они исключают всякую витальность. Это философичная поэзия, показывающая, как реальность загоняется в чёрный квадрат пустоты.

Интертекстуальный и в целом культурологический пласт очевиден во многих текстах: уже названные Бродский и Достоевский; «Чёрный квадрат» Малевича и стихотворение Юрия Левитанского «Квадратный человек»; в связи со стихотворением «Пляшущие человечки» вспомнился платоновский миф о пещере. Автор берёт культурный код как базу, отстраивается от неё, выходя на новые смыслы. Например, в первом стихотворении банька с пауками, которая у Достоевского — метафора посмертного существования, становится как будто бы и метафорой прижизненного существования: в стихотворении есть двойственность, а через сравнение звёзд с пауками «банька» расширяется до масштабов вселенной. Получается такая матрёшка: «банька с пауками», помещённая в другую «баньку с пауками». В козыревской образности есть всегда что-то хищное, даже отталкивающее, местами вычурное. Эти образы рассчитаны на эффект удивления, и удивление на самом деле возникает. Но не отпускает ощущение вот этой самой рассчитанности.

Стихотворения «Мечтает золотой лев…» и «Бесконечный вокзал» — очень плотные в плане языка, но здесь плотность на грани перегруженности. «Кесарь», «арлекины», «знамёна», отсылающие к разным культурным пластам, — все эти образы так быстро сменяют друг друга, что сложно эту картину представить, сложно уловить логику. И такая же закрученная логика в стихотворении «Бесконечный вокзал»: здесь одно всё время превращается в другое, но судя по подборке, в этом особенность художественного стиля Андрея Козырева. Хотя логика и образные ряды очень причудливые, от подборки осталось ощущение рациональности, продуманности. Это стройные, композиционно выверенные стихи, но по большей части они холодные. Но, возможно, так и нужно было автору, чтобы выразить кризисность своего мироощущения.

 

Рецензия 3. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Андрея Козырева

Поэтика Андрея Козырева в этой подборке напоминает об изживании божественного из мира, обезбоженности бесконечного строительства и разрушения новых Вавилонских башен в дивном новом кирпичном мире. Как пишет Мария Рахманинова: «По мере технократического расколдовывания мира чудо как феномен заметно отступает в тень, утрачивая свою методологическую необходимость <…>. На уровне мейнстримных семиотических рядов фигура волшебника необратимо утрачивает свою значимость: рассохшаяся как старая мебель, она отправляется пылиться на чердак истории». В этом плане поэтика Козырева мне кажется предельно традиционалистской, возвращающей нас к вопросу о том, зачем вообще существуют язык, слово, творчество и словотворчество. При не самой традиционной в обывательском понимании поэтике, если мы говорим именно об этой подборке, поскольку, как известно, Козырев работает и с регулярным стихом.

Бесконечные повторения, иногда в форме отстранённых перечислений, иногда в форме деконструирующих библейский текст директив, подчёркивают застывающую фигуру застрявшего то ли в лимбе, то ли в Бардо. Эта фигура носит ярко выраженный земной характер (уподобление кирпичу), что особенно сильно акцентируется в тексте про небоскрёбы, в котором, разумеется, угадывается мотив Вавилонской башни, а также в финале поэмы. Ключ к подборке проговаривается в первом тексте, отсылающем к спору Раскольникова и Свидригайлова, а возможно, и к пелевинскому «Generation П», в котором устами главного героя звучит импровизированное стихотворение: «Что такое вечность — это банька, / Вечность — это банька с пауками. / Если эту баньку позабудет Манька, / Что же будет с Родиной и с нами?». Первый текст — иллюстрация свидригайловского посмертия, в котором нет места глубине и объёму. Потому и строки здесь короткие, отрывистые, затухающие, отдающие эхом («ни шума / ни склок / ни войн / покой / покой / покой»). Завершающая стихотворение строфа копирует первую, тем самым подчёркивая клаустрофобное состояние рассказа условного Свидригайлова. Следующий текст также усиливает этот эффект с его бесконечной квадратностью, в том числе поэтической, и наивным лирическим субъектом.

Нагнетание продолжается и в «Моём жилище», несмотря на хичкоковское рассматривание других балконов через условное «окно во двор». При полифункциональном перечислении их необходимости постоянно усиливается нагнетающий эффект отчуждения: застеклённость, балконы нужны для сплетен и для подглядывания за соседями, притом подчёркивается и их отчуждение от самого обладателя («Балконы как часть жизни человеческой, / не принадлежащей человеку вполне»). Неудивительно, что они становятся антропоморфными, забирающими функцию человека на себя. Возможно, я слишком сильно домысливаю, но в поисках символики числа 148 я наткнулся на такое замечание в интернете, что в Библии короля Якова ровно столько раз встречается слово «опустошённый», что выглядит в этом контексте максимально уместно. Неудивительно, что тут нет места цветам, а следовательно, жизни.

Ещё более плотным по смыслам становится следующий текст, изобилующий отсылками. Золотой лев в засушенном саду, на мой взгляд, совершенно прекрасная метафора потери божественного, учитывая христианскую символику. Арлекины же уподобляются падающим ангелам, что лишний раз подчёркивает трагичность их фигур. Большая охота провести аналогии с культурой и политикой России начала XX века, однако я боюсь уйти по ложному следу, а потому остановлюсь.

Следующий текст видится переходным к разговору о том, какую роль играет поэзия в этом предельно материалистическом мире. Он лишён пафоса, поэт уподобляется сквозняку, который «ничего не оставляет / но многое находит», потому и сравнения-оксюмороны здесь уместны: «легком как камень / мягком как ножницы / вечном как бумага». Но что это в пространстве бесплотной страны со сквозняками?

Переворачивание продолжается и далее: вокзал, смотрящий на самого себя, — место для отправления, чем в этом пространстве он не является, он скорее эдакое пространство недоперерождения, Бардо, в котором неприкаянные душу кочуют, становясь «волнами плотской музыки», т. е. снова тем, что не может выйти из этой системы. И всё же в этом мире есть место тому, что творимо, «всё-таки это она — та глина, из которой нас лепили», пускай и находима она в помойной яме. Другое дело, что в финале поэмы и это деконструируется:

 

но для светлого будущего не важны
наши сопли и слёзы

из него нас построили
им и прикончат

 

И в другом месте:

 

построенные людьми и богами Вавилоны и Иерусалимы
Вальхаллы и Атлантиды
рассыпаются краснокожей вечностью
состоящей из кирпичной крошки

 

Завершающая подборку поэма «Вечность» снова возвращает нас к бане с пауками, правда, уже, как мне кажется, больше через призму пелевинского постмодернизма. Этот текст — квинтэссенция всей предыдущей подборки с идеями подмены божественного, вплоть до откровенных передёргиваний Библии.

 

выдумываю и материализую кубические объёмы пустоты
надстраиваю над собой потолок
строю стены укрепляю пол
наполняю вакуум воздухом
изобретённым мной
в моё пространство вторгается оформленная пустота

 

Однако здесь я бы хотел не останавливаться на обсуждении этого безусловно интересного, но местами избыточного текста, который требует не столько критического, сколько вдумчивого литературоведческого анализа, проясняющего диалог с Платоном и другими древними греками, буддизмом, советской пропагандистской риторикой и условным Ги Дебором. Я хотел бы подытожить мой обзор снова цитатой из статьи Марии Рахманиновой «Демиургия близких миров: апология поэтического как политического»: «Поскольку основная задача суверена — монополия на образ мира, языки повествования о нём и имена его обитателей, поэт — его заклятый враг, а поэтическое (как система маршрутов акратических связей с миром за пределами теологии государства) — главная угроза его царству. Изгонять, вычищать, вымарывать, забывать поэтическое — такова работа слуг Левиафана — неважно, клерикального или секулярного». Как мне кажется, хоть об этом и не идёт напрямую речь в поэме и во всей подборке в целом, но это может быть близко тем мотивациям, которые могли вести Козырева во время сочинения этих произведений.

 

Рецензия 4. Михаил Бешимов о подборке стихотворений Андрея Козырева

Нередко бывает так, что подборки на «Полёте разборов» ощущаются именно как подборки — вот давайте посмотрим эту грань творчества, а здесь давайте другую грань. Нынешнюю же подборку иначе как законченный цикл и не воспримешь. Сквозные мотивы, центральный, я бы даже сказал, поэтологический и космологический образ кирпича, — всё это позволяет читать подборку как некоторый лирический сюжет, разворачиваемый от текста к тексту.

Удивляет в этом лирическом сюжете его размах. Поэт здесь — ни много ни мало бог, брат Христа, — «не по крови, а по делу», «создатель собственных вселенных, вертящихся калейдоскопом, внутри его первоначального Слова». Но это не воспринимается как самовозвеличивание. Скорее наоборот. Поэт понимает свои возможности и признаёт, что всё это возможно лишь в тонкой скорлупе земляного ореха. Его миры, выстроенные равно искусно и искусственно, упираются в небо, не поддающееся упорядочиванию. А скорлупа их то и дело норовит быть проломлена «невоспитанным кирпичом», который, опять же, побуждает поэта выйти из лирического одиночества и осмотреться вокруг (во всяком случае, так свидетельствует поэма).

Но есть у меня некоторое сомнение по поводу предпосылок этого поэтического мира, нет ли здесь противоречия? С одной стороны, мы принимаем за отправную точку то, что вечность состоит из кирпичной крошки. Логично предположить, что это материал, из которого Бог создавал всё сущее. Тогда кирпич, проламливающий скорлупу уютной мыслительной бесконечности поэта, — это своеобразная прививка от горделивости.

С другой стороны, кирпич опознаётся, особенно в последнем стихотворении, как нечто, принадлежное князю мира сего или же даже отождествляющееся с ним (через образ Воланда на троне в варьете). И те заповеди, которые кирпич диктует, также претендуют на то, чтобы заменить заповеди божественные.

Можно было бы отнестись к этому как к намеренно созданной двусмысленности природы кирпича, но на фоне этого совершенно выбивается нарочитая его аллегоричность. Кирпич — это грубая, жестокая, обезличивающая действительность, которая врывается в уютный мир поэта.

И в этом ключе, при всём размахе полёта мысли Андрея, мне в этих стихах очень не хватает фундаментальной продуманности художественного мира, что, на мой взгляд, лишает его глубины.

 

Рецензия 5. Григорий Батрынча о подборке стихотворений Андрея Козырева

Стихотворения Андрея Козырева как будто бы в своём подтексте содержат стремление к преодолению своей собственной формы. Мне хотелось употребить слово «подсознание», но если бы я употребил его по отношению к стихотворениям, меня бы наверняка объявили дураком. Андрей Козырев, в отличие от меня, не дурак. Тексты его как минимум наполнены образами и метафорами, выдающими в авторе мудрость, глубокое понимание жизни, прорывающимися в так называемую «метафизику». Чего стоит, например: «чтобы наш привычный мир // стал чудом и предчувствием»; «вертикаль, притворяющаяся горизонталью // бесконечность, притворяющаяся точкой // точка, притворяющаяся тенью» или свобода, превращающаяся в «самосозидаемую необходимость».

При этом глубокому миропониманию Андрея Козырева как будто бы тесно в пространстве его стихов. Первое стихотворение начинается и оканчивается рядом наречий (кольцевая, т. е. замкнутая композиция), что придаёт высказыванию инерционность. В этом стихотворении также есть характерные строки: «мы заперты», «сиди взаперти». Ключевой эпитет следующего стихотворения — «квадратный», т. е. что-то замкнутое, тяжёлое. Сами стихи лирического героя названы «квадратными». Слово «квадратный» в этом тексте повторяется постоянно, точно так же в следующем постоянно повторяется слово «балконы» — это создаёт ощущение замкнутости, тесноты текстового пространства.

Есть нечто, вызывающее сходный эффект и в следующих текстах (хотя в стихотворении «мечтает золотой лев…» в конце происходит разрыв пространства: «разрывающего лазурь // в просторах наших лёгких», что даёт читателю ощущение выхода из привычной структуры) — три идущих друг за другом слова или словосочетания, одинаковые с точки зрения грамматической структуры (в тексте «мечтал золотой лев…» — «о лимонной заре // о багровой арене // о полосатом шуме»; в следующем тексте: «простодушном // простуженном // воздушном» и сразу же «лёгком как камень // мягком как ножницы // вечном как бумага»). Этот приём, опять же, придаёт тексту инерционную интонацию, создаёт ощущение замкнутости. С другой стороны, я бы сказал, что в стихотворении «поэт-сквозняк…» это ощущение оправдано художественной задачей. Смотрите, я как самый настоящий дурак спорю с самим собой, а вот Андрей Козырев верен себе и в следующем стихотворении, цитату из которого я уже приводил, снова пользуется вышеобозначенным приёмом. И в следующем: «по стенам // по окнам // по небу», «лицам // мыслям // чувствам» и между ними: «пляшут пляшут пляшут».

Дело не в самом приёме, а в его частотности. Замкнутость замкнутость замкнутость. Мне кажется, что Андрей Козырев и сам более-менее осознаёт то, о чём я говорю. В поэме «Вечность» — самом сильном, на мой взгляд, тексте подборки, с самым глубоким и, что ли, выразительным метафизическим посылом (таким ещё является текст «бесконечный вокзал…»), постоянно повторяется строка «заключённый в скорлупе земляного ореха». Не знаю, насколько автор тяготится своей «плотскостью» (это слово в разных вариациях тоже повторяется в подборке довольно часто) или невозможностью полностью выразить уютную «мыслительную бесконечность». Я думаю, если бы не тяготился, не писал бы стихов вообще. Искания Андрея Козырева лично мне очень близки и понятны, потому что он — настоящий поэт, и его волнует именно то, что, по идее, должно волновать настоящего поэта. А самый лучший совет он дал себе сам: «расширять жизненное пространство вокруг себя» — то есть искать новые способы преодоления замкнутости, попутно её выражая. Мне как читателю очень интересно было бы посмотреть, к каким результатам в этом направлении может привести работа со звуком. Но это так, просто мысли вслух.

В любом случае, в моём лице Андрей Козырев нашёл заинтересованного читателя.

 

Рецензия 6. Марк Перельман о подборке стихотворений Андрея Козырева

В подборке Андрея Козырева я нашёл ровно две замечательные афористичные строки: «поэт-сквозняк / бесплотный как Россия». Также небезынтересно было бы прочесть финал поэмы «Вечность», будь она написана постмодернистски, однако интонация поэмы подсказывает, что это всерьёз. Конечно, есть вероятность, что и такое впечатление предусмотрено автором, но я в этом сильно сомневаюсь. Вся поэма — будто ремейк сценария к «Метрополису» Ланга, только в стихах. Если «Вечность» и должна вызывать тягостные чувства, то неясно, возникают ли они из-за содержания поэмы или эстетического несогласия с её громоздким замедленным ритмом.
Читая остальные тексты Козырева, я вспомнил, как ненадолго потерял обоняние во время ковида. Вдруг оказалось, что это значит не просто забыть запахи, а осознать, как пахнет ничто. Применительно к этой подборке — увидеть, как воплощено отсутствие. Стихи-сентенции, мысли, множество раз употреблённые, но витиевато завёрнутые, и они растут от одного края вселенной до другого из-за убийственной строфики с парцелляциями. Или это всё же «цветы-слова / с холодным запахом зимы», как пели «Танцы минус». Характерно схожие ощущения у меня от поэзии Лео Бутнару и Сергея Бирюкова; возможно, с первым дело в переводах с румынского, а со вторым нет разницы, писал бы он на русском или на румынском.
Стоит упомянуть, что силлаботонические тексты Андрея в других подборках, например, в прошлогодней для «45-й параллели», удаются ему значительно лучше верлибров. Там есть любопытные фрагменты и даже тексты. Видимо, формальная сторона стиха нередко имеет для Андрея решающее значение, по крайней мере в масштабах отдельной подборки.
Большинство стихотворений Козырева сводится к разрешению некоего мнимого парадокса или разгадыванию задачи, где на первом плане обязательно будет легко читаемый приём. В «спокойно…» перечень наречий закольцован и дан сначала как необходимая предпосылка восприятия, а затем как вывод, нагруженный смыслом всего предшествующего текста. Но что это за смысл? — сюжет тривиальный и плоский: ни комичности, ни любопытного извода мысли (даже у «баньки с пауками» долгая литературная история) — и упаковано в такую строфику, где каждая строка могла бы нести больший вес, чем присущ этой отстранённой раздумчивой медитации. То же — с поправкой на жанр и интертекстуальные ориентиры — можно сказать о «я человек-небоскрёб большой и квадратный…», сочетающем ницшеански-плакатную гигантоманию Маяковского и «Квадратного человека» Левитанского (всё стихотворение, по сути, постскриптум к последнему); и о «Моём жилище», в котором узнаются «Глаголы» Бродского. Некоторые другие тексты — и «пляшущие человечки…», и «в пригородном лесу…» — заканчиваются нелепо торжественным пуантом: «И всё-таки это она — / та глина, из которой нас лепили». Или чуть более удачное на общем фоне: «когда на смену нашему / графитному периоду / придёт / меловой» — игра слов, сопрягающая в себе эсхатологический и геологический уровни. Но в конечном счёте всё это продуманное, сконструированное упражнение в логике (любимый приём Козырева — дать в финале отступление от общей характеристики мира и/или подчеркнуть контраст: балконы без цветков; не квадратное небо над квадратным миром; «вечно звучащее… в последний раз»; графитный и меловой периоды; глина низких и высоких материй). С такой тщательностью ребёнок возводит подробный замок из песка, не замечая, что его рамки и горизонт — песочница, не более (а хотелось бы по крайней мере: берег моря, то есть видимое понимание автора о том, что движет стихотворением и в чём оно готово раствориться, чему предстоит). Столь же настойчивая проблема — сочетание монотонности мысли и ритма, почти полное отсутствие звука, видимо, принесённого в жертву рассуждению: цитируя одно из стихотворений подборки, «входит читателю в одно ушко / выходит из другого / ничего не оставляет».

 

Подборка стихотворений Андрея Козырева, представленная на обсуждение

Андрей Козырев – поэт, прозаик, издатель. Родился в Омске в 1988 г. Член Союза писателей Москвы. Автор десяти сборников стихов и прозы. Публиковался в журналах «Арион», «Кольцо А», «Плавучий мост», «Новый Гильгамеш», «Журнал Поэтов», «Дактиль», «Сибирские огни», «День и Ночь», «Нижний Новгород», «Север», «Литературный Омск», альманахах «Складчина», «Тарские ворота» и др. Главный редактор литературно-художественного журнала «Менестрель», руководитель онлайн-школы при журнале. Глава оргкомитета Международной литературной премии им. И. Ф. Анненского.

 

* * *

спокойно
печально
тихо
возвышенно
нежно
зло

мы заперты
не убежишь никуда
да и не надо
никто не мешает
ни склок
ни шума
ни войн
покой
покой
покой
сиди взаперти
думай думай думай
напрягай зрачки
всматривайся в краешек неба
где мигают и щурятся звезды
хищные
как пауки

наша банька с пауками
летит по вселенной
мимо звезд и галактик
через весь космос
бессмысленный
паучий
в высоту
в пустоту
на лету

спокойно
печально
тихо
возвышенно
нежно
зло

 

* * *

я человек-небоскреб большой и квадратный
упершийся в небеса
квадратной головой
с квадратными мозгами
и квадратными словами
в квадратных стихах
выносящихся из квадратного рта
и скребущих небо
которое еще
почему-то
не квадратное

 

Мое жилище

Балконы в моем доме. Высокие балконы,
длинные, застекленные балконы.
Балконы разных цветов и оттенков.
Балконы с разными выражениями на лицах —
грустные, серьезные, ироничные.
Балконы для курения. Балконы для хранения вещей.
Балконы для наблюдения за соседями.
Балконы для сплетен. Для чтения книг. Для любви.
Балконы как часть жизни человеческой,
не принадлежащей человеку вполне.
Балконы как глаза десятков квартир.
Балконы как губы, говорящие об их обладателе
больше, чем он хочет умолчать о себе.
Балконы, балконы, балконы — сто сорок восемь
балконов,
на которых нет ни одного цветка.

 

* * *

мечтает золотой лев
в засушенном саду
о лимонной заре
о багровой арене
о полосатом шуме
где кесарь беседуя с Софией
глядит на арлекинов
падающих с неба
с красными знаменами
в классическое море
меняющее кожу на глазах
чтобы наш привычный мир
стал чудом и предчувствием
нового колокола
разрывающего лазурь
в просторах наших легких

 

* * *

поэт-сквозняк
бесплотный как Россия
входит читателю в одно ушко
выходит из другого
ничего не оставляет
но многое находит
в себе
простодушном
простуженном
воздушном
легком как камень
мягком как ножницы
вечном как бумага
разграфленная наискосок
для записи
партитуры
русских сквозняков

 

* * *

бесконечный вокзал
повторённный в небе и под землёй
смотрит в себя со дна времён
вертикаль, притворяющаяся горизонталью
бесконечность, притворяющаяся точкой
точка, притворяющаяся тенью
опоясывает планету
циклический поезд одновременно уходит с перрона А
и приходит на перрон Б
не двигаясь с места
кочующие люди и смыслы наводняют вокзал
становятся волнами плотской музыки
колышущимися над вокзалом
небо поворачивается к вокзалу в профиль
который неотличим от анфаса
и зевает
проглатывая корпускулярное время
вечно звучащее на тризне милой тени
в последний раз

 

* * *

пляшущие человечки
мелькают у Бога в глазах
по стенам
по окнам
по небу
скользят белые фигурки
пляшут пляшут пляшут
машут руками
бегут по нашим лицам
мыслям
чувствам
машут флажками
подают сигналы

мы только пространство
для их танцев

у них нет ни души ни тела
безгрешный сияющий мел
бесплотная плоть
которая заменит нас

когда на смену нашему
графитному периоду
придет
меловой

 

* * *

В пригородном лесу,
в помойной яме,
обнажился пласт древней глины.

На глине
лежат консервные банки,
бутылки из-под пива,
окурки, объедки,
иголки и листья.

Но все-таки это она —
та глина, из которой нас лепили.

 

ВЕЧНОСТЬ

Поэма

заключенный в скорлупе земляного ореха
я пробиваюсь в бесконечное пространство
силой сверхсознания
извлекая смыслы
из своей четвероединой сущности
я сооружаю
многоэтажную надстройку
над базисом собственного черепа
шевелюры
своих костей кожи мускулов
живота икр и щек
приникаю ухом к собственному второму уху
препарирую свое внутреннее содержание
чтобы усложнить
и без того запутанную форму
ценимой знатоками
и неизвестной широкому читателю
не поддающейся форматированию
двухтомной
духовно-бумажной жизни
изъятой из всех библиотек

заключенный в скорлупе земляного ореха
я расширяю жизненное пространство
вокруг себя
выдумываю и материализую кубические объемы пустоты
надстраиваю над собой потолок
строю стены укрепляю пол
наполняю вакуум воздухом
изобретенным мной
в мое пространство вторгается оформленная пустота
принимая облик хищной птицы
козла и льва
вырастающих из стен вокруг меня
и исчезающих от соприкосновения с моим взглядом
я не боюсь их
я брат Христу
не по крови а по делу
и создатель собственных вселенных
вертящихся калейдоскопом
внутри моего первоначального Слова
заключенного в скорлупе земляного ореха

материальный и плотский
я живу внутри нематериального но светящегося Слова
хожу в нем по воде
проникаю в микромиры
и там жонглирую звездами
меняю состав пустоты
превращая ее в свободу
и состав свободы
превращая ее в самосозидаемую необходимость
которая ветвится во все стороны
расширяя меня
альвеолами событий
до границ грудной клетки настоящего времени
дышащего будущим
и выдыхающего прошлое
в стерильно отцензурированный вакуум вечности
заключенный в скорлупе земляного ореха

неожиданно в мое уютно застекленное одиночество
откуда-то сваливается невоспитанный кирпич
я смотрю на него свысока
сажусь в позу лотоса
и начинаю медитировать над кирпичом
чтобы расколоть его
силой мысли
кирпич не раскалывается
но начинает вращаться
кряхтит
и медленно поднимается в воздух
энергия моих мыслей
наделяет его душой
такой же кирпичной как и он сам

я не успеваю заметить
как он выпивает мою внутреннюю силу
и становится медиумом
безликий
и тысячеликий
осколок праматерии
могущественный первоатом будущего
бесконечный в пространстве
в движенье живой
кирпич
концентрированное воплощение энергии силы и массы

он не бог
не царь
и почти не герой
обычный пятый элемент
вульгарный как правда
скучный как совершенство
он грубоват
иногда слишком навязчив
но для светлого будущего не важны
наши сопли и слезы

из него нас построили
им и прикончат

угрюмый кирпичный мозг
видит нас насквозь
его мысли пробивают
любые черепные коробки

в моей уютной мыслительной бесконечности
заключенной в скорлупе земляного ореха
посреди белой шевелящейся пустоты
кирпичи плывут
по реке времен
резвой стаей
переругиваясь
с удивленными поселянами
на кисельных берегах
возвещая новый порядок
тишь
благодать
и кирпичный век
поэзии и архитектуры

Кирпич взгромождается на пьедестал
из себе подобных
и торжественно провозглашает
свои заповеди:

Я кирпич,
основа твоего дома,
да не будет у тебя другой опоры в жизни, кроме меня.
Не слушай песни ветра,
не опирайся на воздух и не дыши полной грудью.

Будь тверд и прочен,
прям и туп,
чтобы легче было работникам моим обходиться с тобой,
не проси слишком многого
и не мечтай ни о чем никогда.

Будь послушен,
когда понесут тебя руки работников моих,
ложись там, где они положат тебя,
и не смей передвигаться самостоятельно,
чтобы не отстранили тебя от стройки
нашего будущего счастья.

Не возлюби без служебного распоряжения.

Не возненавидь без служебного распоряжения.

Не возжелай ничего, кроме того, что укажут тебе в служебных распоряжениях.

Ни о чем не рассуждай, но на всякий случай помни обо всем.

Не спрашивай ни у кого, что именно мы строим.

Не обижайся на кирпич,
когда упадет он на твою голову и сокрушит ее,
ибо человеку — человеково,
а кирпичу — кирпичево.

Радуйся.

 

SALVADOR ARISTO CALIORUM REGINAT DON TA BRIANO

Кирпич самоуверенно восседает на троне
посреди сцены кирпичного варьете

подчиненные ему кирпичи носятся над сценой

публика в зале недоуменно вращает глазами
то аплодирует то ужасается
но все еще чего-то ждет
не понимая
что уходить из театра будет некуда

театр кирпичей прочно стоит среди бушующего мира
левитирует над объятой пламенем землей
по которой пролетает огненное перекати-поле
а вокруг
в пространстве и времени
прошлом и будущем
построенные людьми и богами Вавилоны и Иерусалимы
Вальхаллы и Атлантиды
рассыпаются краснокожей вечностью
состоящей из кирпичной крошки