Полёт разборов, серия 119. Часть 1 // Дмитрий Смагин

 

Редактор публикации — Борис Кутенков

 

25 апреля 2026 в формате Zoom-конференции состоялась 119-я серия литературно-критического проекта «Полёт разборов». Стихи читали Дмитрий Смагин и Андрей Козырев. Разбирали Михаил Бешимов, Дмитрий Гвоздецкий, Ирина Кадочникова, Марк Перельман, Андрей Сергеев, Ирина Чуднова (очно), Григорий Батрынча (заочно). Вели мероприятие Борис Кутенков и Валерий Горюнов.

Представляем подборку стихотворений Дмитрия Смагина и рецензии Дмитрия Гвоздецкого, Ирины Кадочниковой, Андрея Сергеева, Марка Перельмана, Михаила Бешимова и Григория Батрынчи о ней.

Обсуждение Андрея Козырева читайте на «Текстуре».

Видео мероприятия смотрите здесь.

 

Рецензия 1. Дмитрий Гвоздецкий о подборке стихотворений Дмитрия Смагина

Подборка Дмитрия Смагина — не попурри из разнообразных текстов, демонстрирующих разные грани творчества автора (как часто бывает в «Полёте разборов»), а крепкий, зрелый и весьма умело выстроенный цикл. Цикл со своей атмосферой, своим особенным поэтическим языком и своим сюжетом.

Действие всех стихотворений происходит в странном и порой пугающем околосказочном мире, далёком от человеческого понимания и существующем по каким-то совсем иным законам. Мире, где вам может позвонить некто по фамилии Козлов и сообщить, что он «заточён в козла». Мире, где к вам может ни с того ни с сего «зайти» огненный вихрь, сжечь чей-нибудь дом и просто «уйти в сторону леса». Мире, где даже обычная «весёлая старушенция», случайно встреченная в лесу, воспринимается как сверхъестественное существо. Это существо готово в любой момент показать свою истинную сущность, не имеющую ничего общего с миром людей:

 

В ответ
на моё
«здравствуйте»
она
заулыбалась
беззубо,
закивала
маленькой
головой
в платке.

 

Казалось бы, в этой строфе не происходит ничего необычного. Но сама медлительность и сбивчивость речи субъекта, возникающая благодаря избытку межстиховых пауз, придаёт сцене какой-то мистический или сюрреалистический оттенок. Детали проявляются постепенно, одна за другой, как на полароидном снимке, что создаёт эффект саспенса (как справедливо в ходе обсуждения отметил Валерий Горюнов) и формирует у читателя подсознательное недоверие к старушенции с иссиня-чёрным языком.

Погружение в таинственную параллельную реальность, которую описывает Смагин, начинается в первом же стихотворении подборки:

 

Ещё вчера казалось, что живу,
а вышло — снова грезил наяву.

Днём по лесам лунатиком бродил,
будильник перед сном не заводил.

Пока однажды на закате дня
сердитый шмель не укусил меня.

С тех пор живу я, не смыкая глаз,
его гуденье слышу и сейчас.

 

Кажется, укус здесь — что-то вроде обряда посвящения. Вместе с ядом «сердитого шмеля» в кровь героя попадают частички другого мира, который ранее оставался для него невидимым, и перенастраивают его оптику. Теперь он и сам становится частью альтернативной реальности, о которой рассказывает. И, что немаловажно, такая инициация происходит против его воли. Это вообще характерная черта для всей подборки Смагина. Его герой напоминает обречённых плыть по течению персонажей фильмов Дэвида Финчера. От них практически никогда ничего не зависит. Что бы они ни делали, им не удаётся толком повлиять на происходящие с ними события. Точно так же герой Смагина зачастую выступает не столько в роли субъекта, сколько в роли объекта. В начале подборки его укусил упомянутый выше «сердитый шмель», а в самом конце «обстоятельства сложились таким образом», что ему «пришлось стать холодильником». Словно какая-то внешняя сила, не считаясь с его волей, просто поставила его перед фактом, что отныне он будет не человеком, а холодильником с «одинокой печенью в морозильной камере».

Если предположить, что между этими двумя сюжетными поворотами существует причинно-следственная связь, здесь можно увидеть своеобразную пародию на комиксы про супергероев. Простого американского школьника Питера Паркера укусил радиоактивный паук, и он стал Человеком-пауком. Героя Дмитрия Смагина укусил сердитый шмель, но он почему-то, вместо того, чтобы стать Человеком-шмелём, взял и превратился в холодильник. Лишнее подтверждение, что мир, описываемый в подборке, за гранью нашего понимания.

Превращение, перерождение во что-то иное — ещё один важный мотив подборки. Причём метаморфозы случаются не только на сюжетном уровне, но и на стилистическом:

 

и стрела
пропоёт в воздухе,
как шершень,
вопьётся
между лопаток
и пронзит насквозь

<…>

выпущенная
из тишины леса
группой
неустановленных
лиц.

 

Стрела, которая вполне могла быть частью условной сказки про Ивана Царевича, оказывается банальным орудием преступления, а сами стихи в финале вдруг перерождаются в нечто вроде отрывка из криминальной хроники.

Такая стилистическая игра напоминает поэтов Лианозовской школы, но всё же более близкими по духу предшественниками Дмитрия Смагина стоит назвать обэриутов. Весёлая старушенция, разгуливающая по лесу, и герой, ставший холодильником, могли бы вполне органично вписаться в книги вроде «Столбцов» Николая Заболоцкого и «Случаев» Даниила Хармса.

 

Рецензия 2. Ирина Кадочникова о подборке стихотворений Дмитрия Смагина

Одно из свойств поэтики Дмитрия Смагина — пограничность: здесь ощущается мерцание инобытия, и сюжет встречи с иным часто составляет событийный стержень стихотворения. В первом стихотворении подборки «сердитый шмель» — своего рода посредник между мирами, передающий герою тайное знание. Несмотря на свою обманчивую простоту, текст «Ещё вчера казалось, что живу…» читается как программный: герой переживает преображение, перерождение, изменение своей природы. Ему открывается занавес, за которым — параллельная реальность. Её контуры, знаки ощутимы во многих текстах подборки.

В этих стихах есть странности, обязательные для поэзии: сдвиги происходят не столько даже на уровне языка, сколько на уровне работы с сюжетом, с пространством, как, например, в стихотворении «Посредине лета, в погожий день…», где пространство как будто бы сворачивается («Ноги сами сделали шаг, другой, / глянь, уже я в доме на Дровяной»), и одновременно — пересекается граница между мирами, на что указывает и название улицы — Дровяная (срубленное дерево, противопоставленное живым соснам, читается как намёк на смерть), и сюжет бесследного исчезновения лирического героя. С героем дважды происходит смерть: на первую символическую смерть указывает невозможность дальнейшего движения и метафора конца пути («На все сто уверен — конец пути»), на вторую — сюжет исчезновения. Герой дважды пересекает границу, отделяющую бытие от небытия. Конечно, ещё и срабатывает мифопоэтический подтекст: лес как потусторонний мир.

Лес — один из повторяющихся образов в подборке. В стихотворении «пока вас не было…» мистический огненный вихрь уходит в сторону леса. В стихотворении «найду ли краски и слова…» всё оказывается не тем, чем кажется: куст черники — стариком с бородой, пень — богом войны с глазами Урфина Джюса. Отсылка к «Волшебнику изумрудного города» работает как ещё одно указание на преображённую реальность: пень смотрит на лес как на изумрудный город. Мистический сюжет в этом тексте усилен ещё и через мотив зеркала: Дмитрий Смагин работает с мифологемами, символами, предметами, связанными с представлением о пограничности: и через лес, и через зеркало лежит вход в «тот мир».

Одно из самых загадочных стихотворений подборки — «по дороге…»: в нём ещё больше недосказанности, чем в других текстах. Герой идёт домой, а «старушенция» идёт с болота: как будто бы «дом» и «болото» находятся в одном месте. Происходят какие-то пространственные сдвиги, искажения, что делает текст многослойным. Снова просматривается мифопоэтический подтекст, в рамках которого беззубая «старушенция» с иссиня-чёрным языком (напрашивается параллель с Бабой Ягой) — персонификация смерти.

Из сквозных мотивов — мотив угрозы, опасности, идущей откуда-то извне — из того же леса (стихотворение «наступит день…»). Смагин работает с категорией страшного, пугающего, но делает это очень тонко: образы и ситуации часто имеют амбивалентную заряженность.

Ещё из особенностей поэтики — оживление неживого, персонификация. Огненный вихрь, печка, пень, даже «сердитый шмель» — всё это персонифицированные образы, наделенные субъектностью. Ощутимо влияние фольклорной традиции, фэнтези; важен природный код. Так, в стихотворении про огненный вихрь пожарные «двинулись гуськом по чёрному следу»: «двигаться гуськом» здесь ещё и прочитывается как «двигаться, словно гуси»: человеческое уравнивается с нечеловеческим, природным.

Мотив оборотничества возникает в стихотворении «У меня зазвонил телефон….»: оно вроде бы шуточное, но вписывается в общую мистическую логику, свойственную этой подборке. Поэтика Смагина — это поэтика метаморфоз: в стихотворении «Дружок, ещё недавно ты был мал…» автор прямо обращается к античному мифу об Актеоне.

Финальное стихотворение интересно и своими метафорическими проекциями, и в плане языковом: здесь автор говорит сухим, даже канцелярским языком («Обстоятельства сложились таким образом»), то есть идея холода поддержана на уровне языка — намеренно холодного, неживого. Это не единственный случай в подборке: канцелярский язык используется в финале стихотворения «наступит день…». В рамках подборки автор как будто балансирует между живым, разговорным, детским, даже наивным языком — и языком взрослым, сухим, неживым. Местами автор намеренно прибегает к банальностям — например, стихотворение «Посредине лета, в погожий день…» строится на банальных рифмах («день — тень», «пути — сойти», «хнычь — кирпич»): мне показалось, что это приём, потому что, используя очевидные рифмы, традиционную образность, автор упаковывает в это всё неоднозначные смыслы. Удивительно, как Дмитрию Смагину удаётся выходить на уровень метафизики, используя самые простые языковые ходы.

 

Рецензия 3. Андрей Сергеев о подборке стихотворений Дмитрия Смагина

Евгения Ульянкина писала о текстах Дмитрия Смагина для «Формаслова» (среди них, кстати, есть и представленный в этой подборке), что они «состоят из тонких движений, их главные события — маленькие и по умолчанию как бы незначительные детали жизни: яблоко, висящее вниз головой, плывущая с палкой в зубах собака, спящая поперёк кровати дочь. При этом попадание в стихи не делает эти детали больше — напротив, их маленькость бережно сохраняется и составляет их главное преимущество и вещество. Даже в текстах, где бытовая деталь открывает портал в сказку (обросший черникой пень смотрит глазами Урфина Джюса, гриб оказывается духом грибного царя), Смагин говорит: смотрите, вот из этого состоит жизнь».

С этими словами сложно не согласиться — это действительно были «малые» и «тихие» стихотворения, однако в данной подборке фокус ещё больше смещается в сторону сказочности и метаморфоз, притом интонации становятся менее интимными, появляется много обыденной речи, в непривычном контексте. Но ещё больше здесь вполне считываемых обэриутов (Заболоцкий и Олейников прежде всего), а также метареалистической иронии в духе Александра Ерёменко с его хрестоматийным «В густых металлургических лесах…». Чем ближе к финалу — тем больше, и это сходство представляется не случайным, а даже подразумеваемым диалогом. Однако там, где у метареализма лексическая и синтаксическая избыточность, у Смагина наблюдается подчёркнутая умеренность, даже минималистичность, от которой остаётся один шаг до псевдонаивизма с простотой формы. Это его сближает в свою очередь с представителями «нового эпоса», притом даже не с теми, кто приходит первым делом на ум при упоминании термина, а скорее с теми, кто переосмысляет это явление в неоднозначно юмористическом ключе, вроде Кузьмы Курвича (Курвуазье). Здесь уже переклички если и есть, то скорее случайные, однако это их не отменяет, поскольку лирический субъект Смагина также представляется несколько выключенным из контекста происходящего или скорее даже включённым туда независимо от собственной воли: «Ноги сами сделали шаг, другой, / глянь, уже я в доме на Дровяной». Порой это даже не субъект, а субъекты: «Ночь спали поочерёдно, / караулили угольки, / хотя было ясно, / что приходил не к нам и не к вам».

Мастерство автора намеренно не выпячено и, напротив, всячески скрывается за счёт нарочитых сбивок ритма в местах, где проще не сбиться, да и параллельная рифмовка вроде «день/пень» сильнее подчеркивает псевдопростоту этих текстов. Слышится местами и заумь, притом, снова рискну спорным сравнением, аналогии возникают не с теми, кого ожидаешь услышать при употреблении подобного термина, а скорее с поздними песнями «АукцЫона». Особенно это заметно в открывающем подборку тексте, в котором автор не гнушается, казалось бы, нежелательных рифм вроде «бродил/заводил» и «дня/меня», что скорее усиливает метафизический эффект. Эффект этот тем интересней, что работает порой за счёт столкновения разных функциональных стилей речи: во втором тексте, который продолжает тему входа в инобытие через укус насекомого, концовка оборачивается неожиданным канцеляризмом «группой неустановленных лиц», а последний текст начинается с того, что лирическому субъекту приходится перевоплощаться в холодильник, потому что «обстоятельства сложились таким образом». Благодаря этому Смагин снова достигает максимального эффекта за счёт включения, казалось бы, непоэтического (насколько, конечно, об этом уместно говорить после концептуалистов).

Эти столкновения и сращивания разнородного подчёркивают и переходность лирического субъекта, как, скажем, в третьем тексте, где персонаж уподобляется пню, который закономерно оказывается на улице Дровяной. И раз за разом эти чудесные превращения повторяются: собеседники лирического героя оказываются заточенными в тела хорьков, оленей, козлов и даже в холодильники. Притом Смагиным подчёркивается нарочитая условность этих превращений через прямое проговаривание аллюзий: миф об Актеоне, почти прямая цитата из «Телефона» Корнея Чуковского, да и в козлика в русских сказках Иванушки имеют свойство превращаться. Здесь можно вспомнить стихотворения Лизы Неклессы, в частности сборник «Превращения» и особенно поэму «Иван-волк и серый царевич», однако на этом аналогии закончатся, поскольку поэтика этих авторов очень разная, но, возможно, симптоматично, что к этому сейчас обращаются писатели с такой разной оптикой. Велик соблазн также провести аналогии между смагинским бестиарием и событиями, которые заставляют терять человеческий облик, тем более что как будто есть и в текстах основания для того:

 

Заглядывая преданно в глаза,
ещё недавно руки мне лизал.

Так почему сегодня ты грубишь
и в горло мне вцепиться норовишь?

 

В этих текстах вообще много переворачиваний с ног на голову, например, внезапно оживает то, что априори является объектом. Скажем, снег хрустит не потому что он под ногами, а потому что он идёт, притом не оставляя следов, а испаритель становится антагонистом конденсатора. Закономерно, что и люди (?) живут в человеческих норах. Потому логично, что и в одном из текстов автор пишет: «Я в лес, как в зеркало, смотрю». Лес нередко является метафорой бессознательного, а потому в искажённом виде он может предстать отражением восприятия, в котором люди, звери и вещи меняются местами, а чёрное становится белым или, если угодно, современной сказкой. С грустным концом (финальный и, пожалуй, самый сильный текст).

И всё же здесь кроется большой риск натягивания совы на глобус. Впрочем, и это было бы вполне символично в таком метареалистическом мире.

 

Рецензия 4. Марк Перельман о подборке стихотворений Дмитрия Смагина

Ключевой мотив в предложенной Дмитрием подборке ясен: это встреча, будь то встреча с другим или самим собой при странных обстоятельствах, в новом качестве. Почти каждый текст обнаруживает этот мотив, иногда преломленный через своеобразную инициацию, на ней чаще всего и заканчивается повествование. В этих сценах дано переопределение героем себя в ином облике («Обстоятельства сложились таким образом, / что мне пришлось стать холодильником», и многие другие). Происходит столкновение с дополненной реальностью, которой герой, впрочем, не особенно удивляется. Сверхъестественные явления и трансформации восприняты как будничные, повседневные. Таким образом повседневность чудесного и потустороннего возвращается в обиход, и мы понимаем, что дополненная реальность всегда была с нами, это реальность первичная, и её нужно как-то подсветить для читателя, и во многом это удаётся.
Смагин использует самые разные традиционные формы, от приближения к сказке («По дороге…», образ старушенции с иссиня-чёрным языком) до вариации мифа об Актеоне, написанной через богатую британскую традицию Ренессанса; можно вспомнить Томаса Уайетта и раннего Джона Донна. Что до параллелей с современностью, нечто подобное сквозит в прозе Аллы Горбуновой, а именно во второй части «Конец света, моя любовь», где персонажи, встречаясь в баре на краю леса, являются как бы элементом фона, вкраплены в него и не совсем различимы в своей отдельности. Все эти вещи у Дмитрия не выглядят архаично, несмотря на укоренённость во многих временах и направлениях: от античности до последней трети XX века и от пушкинской сказки до обэриутов.
Ещё одна черта этой подборки и в целом смагинской поэтики — лаконичность, стремление к полной завершённости сюжета. С одной стороны, мне понятно и близко восприятие стихотворения как некоторой семантической единицы, где пространство текста тождественно или примерно равно заключённому в нём высказыванию. В такой компактности есть определённое очарование. С другой стороны, на мой взгляд, в подборке почти нет стихотворений, которые стремились бы продлиться и выйти за собственные пределы. Нам остаётся от этих стихов отмеренное, лёгкое щекочущее чувство жути и абсурдинки, чего мне лично не вполне достаточно. Пространство стиха и смысла всякий раз будто стремится к гомеостазу и не предполагает развёртывания.
Кажется, эти тексты напоминают, насколько уже и невелика в нашей современной поэзии доля авторов, которые не очерчивают пресловутый разлом и разъятую реальность, но и не пересобирают её на новых калейдоскопичных основаниях, цепляясь за известные коды, а показывают уцелевший, сохранившийся уголок этой реальности, каким бы комнатным и камерным он ни был.
Подвох мне видится в следующем: событие (то, что происходит) текста у Смагина почти всегда совпадает со своей стилистической рамкой, остаётся на уровне обрамления или декорации; может быть, кроме последнего текста, отмеченного Ириной Чудновой, его я тоже могу выделить среди предшествующих. Сложно сказать, в какую сторону может меняться настолько сложившаяся поэтика; но, вероятно, самой идее линейного, ступенчатого развития не обязательно следовать.

 

Рецензия 5. Михаил Бешимов о подборке стихотворений Дмитрия Смагина

Со стихами Дмитрия в полной мере я познакомился на одном из вечеров «Пальмиры» на Пушкинской, 10, и стихотворения с четвёртого-пятого я отметил некоторую странность, а, как позднее оказалось, осознанную особенность его поэтики.

Притом что стихи Дмитрия пишутся в весьма классической метрике с её устойчивыми семантическими ореолами (разумеется, встречаются и верлибры, и акцентные белые стихи, но берутся, скорее, как готовая форма) и вполне органично его стихи обращаются к некоторым «традиционным» пластам культуры — к античности (миф об Актеоне и Артемиде), к современным бытовым моментам («будильник перед сном не заводил»), есть кое-что, что не позволяет относиться к этим стихам как к лирике модернистского типа, будь то в тёмном её изводе, идущем от позднего Мандельштама, или в обманчиво прозрачном, берущем начало в светлой лирике Пастернака.

И это кое-что — абсолютный и при этом парадоксально естественный и доверительный отказ от эго- и антропоцентричности. В стихах Дмитрия мир не сводится к мыслящему субъекту и его восприятию. Нечеловеческие акторы (прошу меня простить за модный постгуманистический термин) населяют его стихи и сами создают поэтические события, если не в обход человека, то, во всяком случае, наравне с ним. Ярче всего это видно в стихотворении про пожар в деревне. В нём нет как такового лирического героя — огненный вихрь, «заходивший к нам», вспыхнувший сарай, чернеющие брёвна, дом Артурчика, печка, которая удивлялась тому, что огонь не внутри, а снаружи, пожарная машина, приехавшая с воем, команда огнеборцев с ранцами на спинах — это всё равноправные акторы поэтического события. А лирический сюжет разворачивается через последовательную смену действий, цепочку которых запустил лесной пожар.

И удивительно для меня то, что интонация этих стихов совершенно не соответствует (и слава богу) тому постгуманистическому пафосу, био- и экопоэтике, которые сейчас можно встретить если не повсеместно, то, во всяком случае, всё чаще. Это интонация человека, который не нуждается в том, чтобы доказывать людям значимость нечеловеческого, тёмного, дорационального, и также не того, кто говорит о природе как о самом себе.

Читая эти стихи, представляешь себе лесничего, живущего в глуши и трезво оценивающего риски и преимущества взаимодействия с тем, что его окружает. Здесь мы имеем дело не с тоской по органической целостности и не собственно с органической целостностью, но с человеком, культурная герметичность которого то и дело «прорывается» чем-то нечеловеческим. И в этом контексте показательно первое стихотворение подборки. Человек думает, что живёт, но на деле грезит наяву. И просыпается навстречу к настоящей (пусть и тревожной, но сознательной) жизни лишь при столкновении с сердитым шмелём. В целом, это самое чувство пробуждения от встречи (быть может, болезненной) с животным, растительным, механическим, каким угодно, но нечеловеческим миром сквозь призму культуры вызывает у меня едва ли не каждое стихотворение Дмитрия.

Что же касается перспектив развития такого письма, то мне кажется, что важны здесь не столько конкретные локации, сколько оптика и отношение поэта к миру как к обжитому, доверительно знакомому, но при этом не человекоцентричному полю поэтического события. Человек встречается с тем, что не он сам, и перенимает опыт нечеловеческого. Так что было бы очень интересно посмотреть, скажем, на городские стихи Дмитрия, или на стихи обо всём, что есть у него на кухне /помимо легендарного холодильника 🙂 /, или стихотворения о машинах. Одним словом, не только о природе, но и о рукотворных акторах в повседневной жизни человека, обстоятельства вокруг которого сложились таким образом, что он не может, в отличие от автора, жить в национальном парке.

 

Рецензия 6. Григорий Батрынча о подборке стихотворений Дмитрия Смагина

Стихи Дмитрия Смагина достаточно тяжело разобрать «по винтикам», на составные части, — отдельно приведённая строка его стихотворения, скорее всего, ничего не скажет читателю ни об авторе, ни о внутреннем контексте самих текстов. Смотрите, например: «без следа исчезну, как дым печной» и «одинокая печень в морозильной камере» — строки как будто бы из абсолютно разных миров. При этом, как ни парадоксально, творческая парадигма Дмитрия Смагина на всём протяжении подборки так же едина и неделима, как и его тексты, — он работает ровно на стыке языческого мифа и детского мультика. Лесные жители (в контексте подборки ими становятся как наделённые человеческими характеристиками животные, например, говорящий хорёк или семья «застенчивых кротов», так и очеловеченные предметы быта: «удивлялась печка» — вспоминаются советские мультфильмы на основе русских народных сказок, «гуси-лебеди» или тот, где присутствуют «трое из ларца, одинаковых с лица»; и даже «весёлая старушенция» и старик-«голова / с черничной бородою» — мифические персонажи, баба-яга и леший) — полноправные действующие лица текстов.

Люди же в них присутствуют постольку-поскольку, скорее как переходный этап метаморфоз (лирический герой закрывающего подборку текста, возможно, был человеком до того, как стать холодильником, как и Актеон, как и Лёха Козлов до заточения в козла). Авторский взгляд сращивает человеческое с животным, и в приоритете явно не человеческая сторона, например: «дело было в январе // в человеческой норе» — то есть человек является жителем норы, интегрируется в животных и начинает жить по его правилам (с этими строками хочется провести ещё одну ассоциацию — «это было прошлым летом // в середине января»). По такой же логике работает указание на локализацию «дом Артурчика» — не реальное место жительства некоего реального человека, а скорее некий уголок в «волшебном» лесу, «домик Пятачка» из «Винни-Пуха» или «дом Кар-Карыча» из сериала «Смешарики». Человеческими чертами наделена и стихийная сила, огненный вихрь, — с одной стороны, тут мифический дискурс, с другой — снова детские мультики, то ли «просто приходил Серёжка // поиграли мы немножко», то ли история про дом и гнома, не способных встретиться в одной точке…

Наиболее явно это сращение прослеживается в строках «Когда-то местный бог войны // (пень, что остался от сосны»). Важно, что бог именно местный, локальный, то есть имеющий отношение именно к данному конкретному лесу, и следующая строка как бы возвращает читателя в реальность, при этом реальность остаётся за скобками, она вторична. Детское восприятие является по природе своей мифическим, а мифическое восприятие является по природе своей детским, так как возникает на ранних этапах развития человечества, так что никакого противоречия тут нет. Сращение происходит именно на уровне культурных пластов. Далее: «на лес взирает грустно // глазами Урфин Джюса» — самая сильная точка подборки, так как из плоскости сращенных детского и мифического пластов происходит прорыв в страшное.

Такая поэтика приобретает убедительность именно тогда, когда перестаёт быть способом эскапизма («по лесам лунатиком бродил»), а становится платформой для серьёзного разговора о так называемых «взрослых делах» с позиции ребёнка, дающей право непосредственно, искренне и беспристрастно рубить «правду-матку» (как фраза «а король-то голый!», сказанная ребёнком и оттого выглядящая безапелляционной). Хорошая строка, способная дать заглавие всей подборке, — «Я в лес, как в зеркало, смотрю».

Можно ли что-то посоветовать автору? Мне кажется, есть два пути, абсолютно не взаимоисключающих, — наращивать количество культурных пластов (расширять инструментарий) и углублять уже имеющиеся. Всё это обязательно приведёт к чему-то замечательному.

 

Подборка стихотворений Дмитрия Смагина, представленная на обсуждение

Дмитрий Смагин родился (1974) в городке Воздвиженка Уссурийского района Приморско-го края. Окончил филологический факультет Смоленского государственного универси-тета. Публиковался в журналах «Арион», «Крещатик», «Новая Юность», «Звезда», «TextOnly», «Формаслов», «Кварта», «Волга», «Воздух», на сайте «полутона». Автор книг стихов «Чудесный школьник» (2024) и «Клара, танцуй» (2025).

 

* * *

Ещё вчера казалось, что живу,
а вышло — снова грезил наяву.

Днём по лесам лунатиком бродил,
будильник перед сном не заводил.

Пока однажды на закате дня
сердитый шмель не укусил меня.

С тех пор живу я, не смыкая глаз,
его гуденье слышу и сейчас.

 

* * *

Наступит день,
и стрела
пропоёт в воздухе,
как шершень,
вопьётся
между лопаток
и пронзит насквозь,
черная стрела
с чёрным оперением,
предвестница
похорон
с надписью на древке:
«…от Джона
Мщу-за-всех»,
выпущенная
из тишины леса
группой
неустановленных
лиц.

 

* * *

Пока вас не было,
заходил огненный вихрь.

Выше человеческого роста,
шёл через поле.

Съел по пути
прошлогоднюю траву,
причесался штакетником.

Дух перевёл —
вспыхнул сарай
на краю.

За ним — дом Артурчика,
брёвна чернели, как спички.

Удивлялась печка,
видя пламя снаружи.

Пытались тушить,
но не дал подступить.

Когда сдались,
ушёл в сторону леса.
Подъехала с воем
пожарная машина.
Выскочила команда,
на спине ранцы с водой.
Двинулись гуськом по чёрному следу.

Вернулись ни с чем огнеборцы,
сели в машину и умчались.

Ночь спали поочерёдно,
караулили угольки,

хотя было ясно,
что приходил не к нам и не к вам.

 

* * *

Посредине лета, в погожий день
меж стволов сосновых застыл, как пень.

На все сто уверен — конец пути,
с места этого не сойти.

Ноги сами сделали шаг, другой,
глянь, уже я в доме на Дровяной.

День придёт, из дома на Дровяной
без следа исчезну, как дым печной.

Да и что с того, не жалей, не хнычь,
тут огонь потух и остыл кирпич.

 

* * *

По дороге
домой
встретил
весёлую
старушенцию.

В ответ
на моё
«здравствуйте»
она
заулыбалась
беззубо,
закивала
маленькой
головой
в платке.

А когда
спросил,
есть ли
ягода
на болоте,
вдруг
показала мне
иссиня-чёрный
язык.

 

* * *

Найду ли краски и слова,
торчит меж сосен голова
с черничной бородою.

— Поговори со мною,
поговори.

— Поговорю…

Я в лес, как в зеркало, смотрю
и вижу партизана,
торчит, где приказали.

Когда-то местный бог войны
(пень, что остался от сосны),

на лес взирает грустно
глазами Урфин Джюса.

— О чём ещё нам говорить?

Повесил голову старик,
внизу увидел тело,
и борода поспела.

 

* * *

У меня зазвонил телефон.
— Кто говорит?
— Здоров,
не узнаёшь, Димон,
это Лёха Козлов.

Не верю своим ушам,
но спрашиваю:
— Как сам?
— Плохи мои дела,
я заточён в козла.

 

* * *

Дружок, ещё недавно ты был мал
и всюду нос отзывчивый совал.

Вилял хвостом, выпрашивал еду,
плескался вместе с утками в пруду.

Расспрашивал настойчиво ежа,
от ужаса весёлого дрожа.

Из-под колючих розовых кустов
спасал семью застенчивых кротов.

Заглядывая преданно в глаза,
ещё недавно руки мне лизал.

Так почему сегодня ты грубишь
и в горло мне вцепиться норовишь?

Ведь я в душе всё тот же Актеон,
пускай и был в оленя превращён.

 

* * *

Дело было в январе
в человеческой норе.

Постучал в окно хорёк,
постучал и так изрёк:

— Холодильник леса пуст,
только снега слышен хруст.

Это звук как от шагов.
Снег идёт, но нет следов.

Вместо них на землю ниц
падают сосульки птиц.

Ну а я Его хорёк!
Он послал меня вперёд.

Дело было в январе,
стояла ёлка на горе.

 

* * *

Обстоятельства сложились таким образом,
что мне пришлось стать холодильником.

Зато корпус теперь повышенной прочности,
а дверь удерживают магнитные затворы.

Новенький орган, прикрученный снизу,
поддерживает необходимое давление.

Есть конденсатор в форме змеевика
и его антагонист — испаритель.

По ним циркулирует хладагент:
то жидкий, то газообразный.

Внутри в ожидании съёмные полки.
Такова сегодня моя анатомия.

Одинокая печень в морозильной камере.